Коды к шестому сезону. Сборник

Автор: marina_rif

Пейринг: Дин/Сэм

Рейтинг: NC-17

Жанр: ангст, романс, PWP

Дисклеймер: Все права на сериал "Сверхъестественное" принадлежат Эрику Крипке

Краткое содержание: Сборник мини-код к некоторым сериям шестого сезона.


Серия 6.0. Сжигайте своих мертвых

Неисправные буквы на вывеске «Мотель» стреляют электрическим красно-синим светом сквозь приоткрытые жалюзи и рисуют на теле Сэма то появляющиеся, то исчезающие иероглифы.
Дину кажется, что лучи татуировки у брата на груди чуть шевелятся, как солнечные протуберанцы. Он касается пентаграммы губами, ощущая под ней настоящий жар.
Они не говорят «Господи!», даже когда трахаются, даже когда все слишком хорошо.
Они говорят:
- Дин..
- Сэмми!
- Еще.
- Двигайся.
- Тише.
- Замолчи.
- Чтоб тебя…
- Ты первый.
- Нет. Да!
- Вот так… так. Еще. Сэмми…
Пот и сперма перемешиваются между их телами, они впитывают друг друга с жадностью и отчаяньем, пытаясь скрыть и то, и другое.
Когда не остается больше повода прижиматься к Сэму бедрами, коленями, пальцами ног, Дин откатывается в сторону и морщится от очередного светового выстрела в окно. Надо встать и закрыть жалюзи.
- Закрой жалюзи, – говорит Сэм.
- Ага.
Никто из них не шевелится.
Они просто лежат, не касаясь друг друга, пока силы не восстанавливаются.
И тогда они начинают все с начала.
Это похоже на марафон, на гонку, на состязание. Призом в серебряной обертке станет мир, в котором сможет жить тот, кто останется.
Ни один не собирается оставаться.
Там, в глубине стылых, решительных, жестких глаз Сэма Дин видит своего маленького брата-всезнайку, брата-зануду, но это все хрень собачья. Нет его там, на дне расширенных от темноты и желания зрачков Сэма.
Дин разводит ноги, подхватывает себя под колени. Сэм знает, как он ненавидит эту позу. Почти так же, как Сэм ее любит. Они приклеиваются друг другу надежным составом из загустевшей смазки, слюны и страха.
Это долго, и трудно кончить, потому что трудно не думать. Не думать о метрономе, который отстукивает их минуты пучками синего света из поломанной вывески.
- А ведь я выбрал лучший номер, раз уж теперь мы завтра того… – морщится недовольно Дин, и Сэм кончает над ним, словно это самое возбуждающее, что он когда-либо слышал.
А потом он выходит с шипящим выдохом и поворачивается к Дину задницей, прогибается, подставляясь. Сейчас его очередь.
Люцифер, словно послушный мальчик, дисциплинированно ждет, когда настанет утро и будет его черед засадить Винчестерам.


Серия 6.1. Кормушки, клетки, зоопарки

Сэм прибывает в «их» место, в место Сэмюэля, Кристиана, Гвен и Марка, когда те уже поужинали и собираются спать.
Дежурить остается молчаливый Марк, и Сэма это вполне устраивает – родственник не будет прикапываться и спрашивать о Дине.
Сэм сегодня больше не готов отвечать на какие-либо вопросы.
Дед не спит в своей комнате, из-под двери пробивается тусклый свет. Сэм сидит за столом в том месте, которое заменяем им кухню, и впервые за год вспоминает, что у него было раньше.
Дешевый виски, купленный на заправке, до сих пор бродит где-то в горле жуткой горечью.
Они останавливаются у обочины, и звезды слишком тусклые, затянутые дымкой тумана, и когда Дин выключает фары, Сэм едва различает его в наступившей темноте. Они сидят в мертвом молчании, не шелохнувшись, а потом, через минуту или через час, кидаются друг к другу, Сэм больно бьется бедром о рычаг передач, и все получается нелепо и неудобно, ну губы Дина пахнут шоколадом с арахисом, и все напряжение этого дня, и этих лет в Стэнфорде разлетается осколками, так что Сэм боится – кому-то может быть больно.
И ему больно, больно, когда Дин откидывает спинку кресла и насаживает его на себя в тесноте, всухую, бормоча извинения и кусая все, что попадалось на пути – губы Сэма, свои губы, затем плечо Сэма, отвлекая другой болью, сосок, опять губы, и Сэм кончает на члене брата, почти плача от облегчения, злости и боли.
Они жили этим, Сэм с трудом вспоминает, как все было, но это кормило их, поддерживало, не давало рассыпаться в пепел.
Сэм сцепляет пальцы в замок, так что белеют костяшки. Если бы он был прежним – он сейчас боролся бы с неправильной ненавистью к Лизе, Дину и самому себе. Но теперь все иначе, и Сэм просто удивляется немного, что совсем не вспоминал о них целый год.
Дин снимает самую дешевую комнату в самом дешевом мотеле, потому что денег у них в обрез. Оба знают, что сейчас случится, и они хотят сделать это быстрее.
Едва дверь закрывается со скрипом, от которого начинают ныть зубы, Дин скидывает на пол куртку, стаскивает футболку, как в каком-то дешевом порно, потом дергает ремень, а Сэм стоит и не верит, не верит, пока Дин не подходит к нему вплотную, и не становится видно, как он нервничает.
Тогда Сэм успокаивается и все делает сам.
Спина перекинутого через матрас Дина пересечена шрамами, свежими царапинами, ссадинами, и Сэм входит в брата, цепляясь взглядом за каждый его синяк, чтобы не спустить раньше времени, чтобы сделать все правильно, чтобы отвлечь Дина и себя от последствий сделки. Он хочет забыть, что Дину грозит ад, трахая его.
Смешно. У мальчиков-Винчестеров большие проблемы с доверием, смирением и адекватностью.
Дин истекает на пот под Сэмом, расплескивается, разваливается и кончает, вбиваясь в матрас, а Сэм долго еще не может достичь облегчения, потому что он считает отметины на спине брата и не собирается заканчивать, пока не рассмотрит каждую.
Помнится, им это совсем не помогло.
Сэм слышит неясный шум снаружи и делает шаг к окну. Пальцы ощупывают холодный металл револьвера, но это Марк обходит территорию, Сэм видит, как свет его фонарика скачет по поленнице, точнее – горе намокших дров, сваленных кучей во дворе.
Сэм знает – Дин не собирался прощаться так, он не хотел близости, не хотел секса, но Сэм не мог, он просто не мог, и они трахаются совершенно идиотским образом в туалете ночного кафе у заправки, потому что оба знают – Руби где-то рядом, она может заявиться в любую минуту, и Дин не простит, если она увидит, как он отсасывает своему брату, как умудряется при этом кривить губы в своей фирменной усмешке, типа: все-окей-детка. Сэм стирает эту ухмылку, вколачиваясь Дину в самое горло, так что тот кашляет весь следующий день, но не жалуется. Самый ужасный его отсос, Сэм знает, Дин умеет круче, так, что сам оказывается на грани, но еще Сэму известно – Дин не хочет сейчас никаких оргазмов, он просто напоследок…
Все четыре месяца, что Сэм колесит по Штатам один, он жалеет, что не оказал ответную услугу.
Господи Боже мой.
Сэм усмехается: удивительно, каким он был… чмом.
После того, как Дин вернулся, они не делали этого несколько долгих месяцев. А когда Сэм не выдержал, Дин не выдержал тоже. И все было слишком нежно и мягко, как никто из них не любил. Они вылизывали друг друга целую ночь, прежде чем, наконец, нормально трахнуться, но это было нужно тогда.
В отличие от последнего года.
Сэм, выполняя приказ деда, проверяет перед сном дом, каждый закоулок. Марк уже разбудил Гвен, и сейчас она заступает на пост. Серовато-розоватый рассвет меняет предметы, деревья и людей.
Когда Дин прощает Сэма за Руби, Апокалипсис и кровь, они шарахаются друг от друга несколько дней, зная, как будет выглядеть настоящее прощение. Оно так и выглядит: оба голые, почти пьяные, на полу очередного мотеля, это драка, это жестко, и наутро у обоих болят мышцы и задницы. Эйфория.
Сэм откидывает тонкое одеяло и, не раздеваясь, ложится. Это война, у него снова есть командир, но сейчас он уверен в себе, как никогда. Дин хорошо смотрится рядом с Лизой, они, что называется, красивая пара.
В ночь перед клеткой ничего не происходит. Сэм просыпается, и Дин сидит рядом. Он смотрит, запоминает, скользит сухим взглядом по лицу младшего брата, по его волосам, по шее, Сэм знает этот взгляд, он вел себя иначе перед адом Дина, он был тогда совсем другим. Но Сэм рад узнаванию, они все-таки братья.
Они целуются до утра. Дин не любит целоваться, всегда старается перейти сразу к делу, но не сейчас. Кроули, Бобби, падший ангел, Бог – конечно, все знают. Но плевать, ведь плевать же? Поцелуй меняется, и Сэму кажется, что он чувствует сочный вкус крови.
Ни разу за этот год.
То ли теперь – не нужно, то ли мозг защищается, вытесняя ненужные воспоминания и желания.
Гвен заглядывает в дверь и приподнимает бровь:
- Чего не спишь?
- Сплю.
- Ладно-ладно, свалила.
Сэму не нравится ее усмешка. Впрочем, он уже к ней привык.
Возможно, то недолгое время, что Сэм провел, кукуя свою персональную вечность в клетке, его желания и потребности претерпели серьезные изменения.
Ему не больно от того, что больше у них с Дином не будет ничего подобного, ничего запретного, кровного, сладкого.
Лиза и правда создана для его брата.
Сэм кивает сам себе, соглашаясь.
Гольф, черт побери. Нет, ну кто бы мог подумать?
Впрочем, клюшки, да. Клюшки были хороши.
Сэм не хочет, чтобы брат напрягался и таил обиду. Завтра Сэм поищет в интернете информацию про этот дурацкий гольф, надо будет послать Дину набор новых клюшек. Может быть, к Рождеству?


Серия 6.11. N-ный уровень сумрака

Это как при шизофрении – понимает Сэм.
Он читает о заболевании, пока Дин дрыхнет, повернувшись к нему лицом и сунув ладонь под подушку – наверное, у него утром будут болеть пальцы, настолько сильно он стискивает нож. И так каждую ночь.
Сэм не чувствует ни малейшего сострадания к брату. Он читает про «эмоциональные расстройства», читает про «утрату ощущения привязанности», читает про «атрофию чувств».
Что он думает по этому поводу? О, много чего.
Что он чувствует?
Ну вон же, выше.
Шизофреник ли Сэм? Почему бы и нет.
Он Декстер Морган, он учится имитировать эмоции. Он в этом хорош, намного лучше киношного маньяка. Он продержался целый год в толпе людей, и даже парочку месяцев возле Дина.
Что это? Гордость? Вряд ли. Обычный факт.
Такой же факт, как тот, что Сэм зачем-то вытащил Дина, сдернул с места, вынудил пойти за собой. Точно зная, что брат раскроет его.
«Пациентам становится не под силу выражать какие-либо эмоции. Это затрудняет общение с больными и приводит к тому, что они ещё больше замыкаются в себе».
Здесь промашка. Никаких затруднений.
Рассмотренный со всех сторон, осмысленный факт требует четкого вывода. Вывод: Сэм мечтает, чтобы его раскрыли. Сэм мечтает о выздоровлении.
Сэм читает о том, что шизофрению не лечат.
Когда Дин говорит:
- Ты готов вернуть свою чертову душу, Сэмми? – Сэму кажется, что он просто отлежал себе руку или ногу до потери чувствительности. Надо подождать, и все пройдет.
А вот волшебную пилюлю от ненормальности он вовсе не хочет.
Он говорит:
- Конечно, Дин.

***

Вопреки ожиданию, ничего не меняется. Дин не знает, на что надеялся.
Сэм не начинает плакать, как девчонка, не пытается выяснять отношения в салоне тачки, никакого там «бровки-домиком» и взгляда потерянного щеночка.
Они едут в мотель в молчании, наполненном разрядами электричества.
- Все нормально?
- Да.
- Сэм, ты можешь поговорить…
- Не парься, это не твоя роль.
- Как скажешь. Но ты зна…
- Дин!
- О’кей. Понял.
В номере Сэм уходит в ванную, и вот теперь Дин узнает своего младшего брата – вода льется не меньше часа.
Рукоятка ножа под подушкой никак не нагреется.
Хлипкая дверь ванной скрипит, Дин чувствует, как влажный воздух заползает в комнату. Полностью одетый Сэм подходит к кровати, Дин наблюдает за ним сквозь прикрытые ресницы.
Сэм, вопреки ожиданию, не ложится. Он опускается на пол между их койками.
Притворяться больше нет смысла, и Дин открывает глаза. Лицо Сэма – прямо напротив. На лбу то ли капли воды, то ли испарина. Рот мучительно изломан, словно у Сэма сводит челюсть.
Сквозь стиснутые зубы Сэм начинает говорить. Слова звучат так, будто ему ужасно больно.


Серия 6.13-6.14

От Сэма пахнет паленой кожей, жжеными костями, кровью, слезами и безысходностью.
Сэм давно не был таким чистым – он только что из ванной, где провел лет сто. Его душа незапятнанна, как у младенца. Дьявол, убравшись из тела, вытянул за собой всю скверну, будто травяная примочка – гной из раны.
Теперь ничего не имеет значения: ни открытие клетки, ни трах с Руби за спиной Дина, ни вечное вранье, ни побег в Стэнфорд. Ни терминаторский бездушный год.
Дин в аду преумножал свои грехи, Сэм свои – отмывал.
Но Дин чувствует, как пахнут обугленные сухожилия, слышит, как потрескивают волосы, к которым поднесли спичку, видит всполохи адского огня по краям радужки Сэма.
Ад говорит с Дином, говорит телом Сэма, его задушенными сонными вздохами, каплями крови на его прокушенной губе. Нить не порвется, лучший ученик Аластара знает все о прочности пут.
Он ощущает на своих пальцах горячую, сладкую жизнь Сэма вместе с кровью всех тех, кого Дин касался тридцать с лишним веков в Преисподней.
Ад прекращает шептаться с Дином только тогда, когда Сэм сам заглушает его, становясь на время одним целым с братом. Дин выламывается на его члене и знает: даже это не запятнает Сэма.
Дин прощается с Лизой, когда его собственное тело прекращает глупое механическое сопротивление и впускает в себя абсолютно, стопроцентно, совершенно святой член брата. Дин все еще чует гарь истлевшей плоти, но если вминаться мордой в подушку, можно забить ад запахом старого, гнилого синтепона.
Дин хотел бы, чтобы этой ночью Сэм не прекращал его трахать ни на секунду. Цена передышки от вечного огня. Как обещали – одного на двоих.


Серия 6.15. Точка-точка-запятая

Сэм трахает Руби беззвучно.
Дин силится, но никак не может услышать из-за двери ни стона брата, ни громкого вдоха. Зато бесноватое отродье… в смысле, милая актриса, которая играла бесноватое отродье в каком-то дешевом, никому не известном сериале, вопит на весь дом.
На весь, мать его, канадский, трехэтажный, роскошный и пошлый дом с верблюдом во дворе, с нескромными дизайнерскими изображениями по стенам, с кожаной мебелью в навороченной гостиной, и тонкими-тонкими дверями. Дин, если постарается, сможет услышать, как хлюпает у актрисульки между ног.
Она вскрикивает, и ахает, и просит, и ложится сверху, и ее сиськи как вакуумом присасывает к широкой груди Сэма, а затем они с неприличным чмоканьем отлипают, когда пафосная стерва выпрямляется и начинает скакать на члене.
Дин не подглядывает, ему не надо. Но вот сейчас хотелось бы пожаловаться на слух. Или, в конце-то концов, заставить себя отойти от чужой супружеской спальни.
Дину нравится, когда Сэм поебывает баб. Всегда нравилось. Это правильно, это нормально, это: «Целка-Сэмми, когда ты уже станешь настоящим охотником, зубрила?».
Это просто клево – разводить смущенного Сэма на рассказы о том, как все прошло.
Дин усмехается. Смущенный Сэм? Серьезно? И не вспомнить, когда такое было.
Они в точности как тот волосатый вампир из дурацкого бибисишного сериала с дурацким бибисишным названием «Being Human». Секс – это только инструмент, способ прочистить или затуманить мозги, зализать особенно паршивые раны, возможность одержать верх или поддаться. Продолжение охоты. Нечто, очень далекое от удовлетворения.
Лезет в голову всякая хуйня. Это потому что чертов дом, и невероятная вселенная, где они не братья, где они не разговаривают, где они бесталанные, претенциозные ублюдки с ворохом кредиток.
Руби кричит так, будто Дин снова вонзает в нее кинжал. С учетом обстоятельств, эта фраза победила бы на конкурсе двусмысленных банальностей.
Дин подтягивает ремень и, широко расставляя ноги, топает на первый этаж.
Диван слишком черный, слишком гладкий и слишком кожаный. К слову о поебывании баб – Дин с удивлением ловит собственную мысль о том, что Лизе очень бы понравилась эта уродская громадина. Ему стыдно за всю цепочку размышлений, за слова, за стояк, за то, что полуголый Сэм в распахнутой рубашке спускается по лестнице в гостиную и садится на краешек дивана.
Дин делает вид, что спит.

– С экзистенциальной точки зрения…
– О, заткнись!
– Она даже пахнет иначе. Все иначе.
– Ты оглох? Иди к своей женушке и дай звезде выспаться.
– Угу.
–…для этого тебе придется вытащить руку из моей ширинки.
– Угу.
– Сэм, не…
– Умолкни.
– …не здесь.

Сэм проверяет себя или Дина, или Руби, или мир Бальтазара. То, что они делают – опять и снова – не имеет отношение к удовлетворению. Но к удовольствию – стопудово.
Будто нарочно, Сэм цепляет зубами кожу пониже головки, вынуждая Дина зашипеть. Мелкий верблюд… альпака встревожено дергает большими ушами и сконфуженно отворачивается.
Внутренний двор ванкуверского дома Джареда Падалецки тонет в темноте, и Дин закрывает глаза, крепко вцепляясь в типично отросшие волосы брата.
Неизменное, привычное, точка отсчета и… Ч-ч-черт.
Сэм вытирает рот нижним краем рубашки Дина и встает с колен. Судя по запаху – он вляпался в навоз.
Дин ржет и никак не может остановиться.


Серия 6.17

Дин рисует пальцем в лужице спермы на животе Сэма.
Можно случайно увлечься и автоматически начертить демонскую ловушку, или руническую свастику, или символ вызова какого-нибудь крылатого хуесоса... К ебеням их всех. Пусть дрочат издалека.
Сэм задирает подбородок с пробивающейся к ночи щетиной, и чутко прислушивается к хриплому, пьяному дыханию Бобби, которое слышится из соседней комнаты.
Дин ввинчивает палец в скользкий от размазанной спермы пупок Сэма. Сэм морщится, но пока молчит. И уже, блин, спасибо ему за это.
Он может поинтересоваться, чего это Дина накрыло сейчас. Вот сейчас. Накрыло так, что зубы клацали и тряслись руки от разъедающего желания коснуться теплой кожи Сэма, выебать его на липком полу в кухне, наблюдая, как паутина и прочий мусор застревают в его волосах. Тысяча пятьсот двадцать восьмая вероятность умереть дурацкой смертью. Хрен-знает-которая дразнилка для… э… судьбы. Очкастая тетка. Кто б знал.
Не в счет.
Сэм может догадаться. Это потому что Бобби, и Элен, и обязательно найдется кто-то на последнем пределе. Теперь это Сингер, а бывали они сами – сразу оба или поодиночке.
Им охуеть как везет. Рядом всегда есть чувак, который накроет тебя вонючим драным пледом.
Дин ощущает все свои годы – и просранные в аду, и просаженные за игральным столом Патрика, и прожитые-продышанные на поверхности зыбкой, болотистой земли. Дин такой старый. И у него никогда больше не встанет.
Сэм может, может промолчать, но Эштон Катчер все еще числится в главной роли все еще отстойного триллера – чудес, короче, не бывает.

– А ну двинься, Дин.
– Зачем?
– Бобби проспит до утра.

Дин и так в курсе.
Он откатывается в сторону, снимает спущенные джинсы с одной ноги и подтягивает колени к животу, устраиваясь кверху голой жопой.
Он не знает, когда в последний раз пол в кухне Бобби встречался хотя бы с одной каплей чистой воды.
Он не знает, как быстро паук заново затянет паутиной пространство под ржавой плитой.
Он не знает, почему они не поднялись на чердак – там есть отличный продавленный диван без ножек, на котором они магическим образом умещаются вдвоем.
Он не знает, каким чудом Сэму удается завести его повторно, так что когда Дин растягивает рот в беззвучном крике – у него драматично трескается уголок губы, и кровь на языке сталкивает в оргазм.
Сэм не позволяет остаться на полу. Тянет на себя и вверх, кидает Дину кухонное полотенце невнятного цвета, чтобы он обтер пальцы.
Сраный плед. Да.
Бобби во сне дышит так мучительно, будто точно знает, что потерял, когда гребаный Титаник вторично поздоровался с айсбергом.

– Где у этого старого козла швабра? – спрашивает Дин, глядя в спину Сэму, наливающему воду в железный погнутый таз.


Серия 6.18. Огонь костров стал серою золой…

***
Магазин «Все для маскарада»? Да бросьте.
Дин наверняка прикупил все эти псевдоковбойские тряпки в каком-нибудь секс-шопе для конченых извращенцев. Сэм отказывается одеваться и сам уже понимает, что сучится.
Он – конченый извращенец. Даже в этом нелепом закосе под Джона Уэйна Дин выглядит охренительно.
Пока Дин тщательно застегивает пуговицы на коричневом жилете из кожзама, Сэм силится объяснить. Про себя, конечно же. Брат не должен просечь: если у него еще хоть каплю добавится куража, сомнительная операция встанет на тонкую грань провала.
Ну просто… они редко покупают себе новую одежду. Шмотки – это как зубная щетка, как одноразовая бритва, прихваченная в магазине на заправке. Необходимо, функционально, выбросить, когда придет в негодность. Конечно, дешевые костюмы агентов ФБР – тоже одежда, но они ближе к патронам-мачете-револьверам. Оружие.
Но вот сейчас Дин получает искреннее удовольствие от всего этого профанического дерьмового маскарада. А Сэм получает удовольствие от Дина.
Это как дать брату крохотный кусочек детства, которое так и не случилось. Не то чтоб подобные сопливые мысли были вообще хоть когда-то актуальны... Лезет в голову всякая срань, вот же...
Щегольская черная рубашка с белой прострочкой, жесткое, паршиво сидящее на плечах одеяло, то есть серапе, конечно же – и Дин меняется внутри, начинает играть и сыпать цитатами из вестернов больше обычного, и он позволяет себе расслабиться, разжать вечно стиснутые зубы, отползти от линии огня в окоп, вглубь территории… пора закругляться с военными аналогиями. Дин, как мальчишка, ждет приключения.
И Сэм тоже.
Он хочет зашвырнуть индейскую плащ-накидку Дину на голову и выебать его бездумно, лишь слегка приспустив на заднице брата классические американские джинсы с пятью карманами. Джинсы неприлично идут Дину, и Сэм чудовищно злится.
Сам он в рубашке с вышитым узором выглядит как участник школьного кантри-бэнда. Дин с одобрительным цоканьем протягивает Сэму шляпу.
Сэм усиленно мечтает сломать себе на лестнице шею и отмазаться от путешествия в Санрайз, Вайоминг, разлива тысяча восемьсот шестьдесят первого.

***

Сэм справляется с верховой ездой рысью, справляется с упрямыми попытками коня сбросить неуклюжего седока в жидкую грязь, по ошибке названную местными почтовой дорогой. Но когда он видит Дина в длинном потертом плаще из тяжелой кожи, в фетровой шляпе с высокой округлой тульей и широкими, подогнутыми вверх полями, он забывает о жгучей боли в мышцах.
Дин рвано двигается, заглядывает за угол хлипкой тюрьмы и держит наготове револьвер – он вписывается сейчас так, как сам, небось, не мечтал. Сэм еще не приблизился, а уже ощущает запах пороха и азарта, который органично окутывает брата с ног до головы.
Кольт оттягивает внутренний карман куртки, и Сэму даже не приходит в голову, что он может воспользоваться револьвером самостоятельно. Легендарный кольт великого засранца Сэмюэля Кольта должен лечь в руку ковбоя Дина Винчестера. И точка.
Блядь.
На груди Дина Сэм видит тускло сияющую звезду шерифа.
Когда Дин выкидывает один из своих самоубийственных, красивых, бессмысленных, но действенных фортелей, когда он стреляется с Фениксом за минуту до того, как часы на ратуше пробьют двенадцать, когда совершает классический «быстрый выстрел» от бедра – Сэм должен молиться, чтобы все получилось. Чтобы ангел вовремя забрал их, чтобы Элиас Финч оказался невезучим стрелком.
Но Сэм не может. Он любуется Дином, заражается его бесстыдной самонадеянностью и пялится во все глаза на ожившую киношную картинку, на невозмутимого шерифа и автоматически верит в лубочное правило жанра: добро всегда побеждает зло.
Запах книг, прогнившего дома и виски бьет в нос, и Дин на коленях, на протертом ковре в доме Бобби, и все, конечно же, идет не так по законам другого жанра, их собственного. Винчестеровского.
Неудача остужает прежний пыл, Кас спекся, но Дин все еще в плаще, и он где-то достал сапоги со шпорами. Они звенят, но у Сэма нет запала даже на злость.

***

Они никогда не останавливались ни в одном из мотелей близ Южной Дакоты – зачем, если сарай Бобби в десяти милях? Но Сэм не может ждать и не может остаться сейчас в доме на свалке.
Яйца звенят. Как шпоры.

– Не переодевайся. Не выходи из машины. Я сниму номер, просто припаркуешься. Темно, тебя не засекут, – Сэм отдает отрывистые приказы, будто ему так можно.

Дин яростно спорит по каждому пункту и улыбается довольно. И облизывает край нижней губы быстрым, влажным движением.
В номере Дин оглядывается и надвигает на глаза шляпу. Он сейчас одновременно и хороший, и плохой, и злой. Сэму ролей не достается.

– И у кого еще здесь фетиш… – начинает Дин, но Сэм за предплечье разворачивает его лицом в тонкую перегородку номера, так что взметнувшиеся полы плаща бьют по ногам.

Дин успевает выставить перед стеной руку, и только поэтому шляпу не сшибает с его головы.

– Легче, ковбой, – в его голосе снисходительная насмешка и обещание, и Сэм срывает с его плеч плащ, шалея от насыщенного резкого звука, с которым сминается непривычная жесткая ткань.

Плащ на полу напоминает цветом дорожную грязь. Сэм лапает Дина между ног, как девку, как лапал судья Мортимер Дарлу из салуна в Санрайзе. Кобура на поясе Дина скрипит, лязгает железо на сапогах, а мягкая ткань рубашки мгновенно пропитывается потом у воротника.
Сэм впивается в воротник зубами, тянет, душит Дина и все же сбивает с него шляпу – мешает.
Дин тяжело дышит и вжимается в жадную ладонь Сэма. Пряжка ремня совсем обычная, но почему-то не поддается. Дин помогает, и звуки от его одежды слишком чужие и слишком заводят. Но родной запах позволяет удержаться, продержаться хоть сколько-то, дотерпеть.
Брюки Дина по бедрам вниз. Собственный ремень ведет себя знакомо, с собой проще. Ноги помнят горячие бока лошади. С Дином хочется так же. Оседлать, подчинить, подмять под себя не просто силу старшего брата – силу гребаного образа из гребаных вестернов: под пальцами Сэма, там, где у Дина сердце, – медная, холодная звезда шерифа.
Дин заводит руку назад, притягивает к себе. Не оглядывается, смотрит в стену. Морщится.
Сэм засаживает, не в силах вспомнить, когда так было.
Есть противная мысль, и думать ее – противно, и Сэм не думает: трахались ли они, когда у одного из них не было души?
Альтер эго воспринимается сейчас другим человеком.
Дин тугой, очень, до боли, до жара, до круговерти шерифских звездочек перед глазами.
Значит – не было?

– Ты там думаешь, мудак? – тихо интересуется Дин. Таким голосом он мог бы отдавать приказы о повешенье беглых бандитов, грабящих поезда.

Сэму вышибает из груди весь воздух до жжения между ребер, а Дин крутит бедрами, танцовщица кабаре, блин!
Похоже, Сэм потянул мышцу в паху, пока скакал сорок миль туда и обратно, но нудная боль только добавляет остроты. Дин начинает постанывать горлом при каждом движении внутрь, а потом съезжает ниже по стене, совсем открываясь.
Брат не дрочит себе, просто принимает, подается навстречу, и все сильнее напрягается его рука, когда он притягивает Сэма ближе, не позволяя увеличивать амплитуду движений. Получается быстро и мелко. Грязно.
Сэм задирает рубашку Дина, оголяет спину, новые шрамы, которых не помнит. На шее брата Сэм видел след от укуса. Похоже на зубы вампира. Дин отказался комментировать отметину.

– Сэмми-Сэм-Сэм, – хрипит Дин, и это так неожиданно, он же, черт, всегда молчит, а тут…

Сэму чересчур сухо и туго, и он не успевает удержать длинный стон, когда болезненными толчками выплескивается в задницу брата, наполняя его собой. Сперма вытекает сразу же, пачкая аутентичные штаны с Дикого Запада, вымазывая край рубашки.
Дин обессилено переворачивается, распластывается лопатками по стене, и приглаженные после шляпы волосы делают его другим. Брюки мешают ему, как сбруя, член торчит вверх, перевитый набухшей веной, крайняя плоть обнажает блестящую головку.
Сэма вытащили из клетки, а он так и остался обрезанным. Дин же после ада приобрел эту штуку, к которой Сэм долго не мог привыкнуть. Лишние пара сантиметров нежной кожи. Гиперчувствительная головка.
Их время выкидывает коленца – Дин старше себя самого на сорок адских лет, Сэм младше себя почти на год…Что же он наворотил?

– Будешь сегодня сосать или мне придется искать себе Дарлу? – интересуется Дин грубо, и Сэм проводит ребром ладони между его ягодиц – размазывает сперму.

Дин мычит требовательно и зажмуривается. Сэм натягивается ртом на его член, не убирая руки.
Он трет Дина и работает щеками, языком, горлом, ему вкусно и много и нравится задыхаться, и нравится думать только о члене.
Брат прижимает ладони к стене плашмя, словно старается удержать себя, старается не коснуться Сэма, не вцепиться в его волосы. Сэм был бы не против.
Он глотает, глотает, сжимает Дина стенками глотки, зная – тому не продержаться. Нисколько.

– Су-у-ука… – тянет Дин, раздирая ногтями ветхие обои. Его протряхивает до макушки, и горло наполняет горькое.

Дин поднимает Сэма, больно дергая за плечо, и пока он напористо тянется к губам, Сэм успевает извернуться и лизнуть звезду шерифа на кармане жилета.
Поцелуй медный, острый, и Дин крепко держит лицо Сэма в своих ладонях. Пыль разных времен размазана по ним толстым влажным слоем.


Серия 22. Срок годности истекает через две, одну...
Фантазия на тему финала 6 сезона.

Демонов не в меру дохрена. Они прут и прут из провала, где земля ощерилась адской огненной пастью. Демонам даже не нужно занимать тела людей, чтобы драться – Сэм может видеть монстров такими, какими их сотворил Люцифер: безобразные, уродливые чудовища с черными провалами вместо глаз и душ. Ошметки кожи, рога, вывернутая наизнанку кожа… Дин зовет их «очаровашками».
Сэм моргает, и на долю секунды наползающая толпа демонов сменяется темнотой и оранжевыми вспышками под веками. Затем все возвращается.
Скелеты сломанных автомобилей срываются в провал, помойка имени Бобби Сингера скоро прекратит свое существование.
В чернильно-синем небе без звезд лопаются шаровые молнии. Райское войско бросается полк на полк, и лязг ангельских мечей почти заглушает вой пламени, вырывающегося из дыры в самой сердцевине земли посреди автомобильной свалки на окраине Южной Дакоты.
– Наконец-то настоящая драка! – улыбается Дин и смахивает с лица пепел мертвых безгрешных солдат, который хлопьями падает с неба.
Бобби приставляет ладонь к козырьку и смотрит, как на востоке поднимается кровавое зарево – по-киношному красочное. Сэм не знает, чья команда ответственна за подобные спецэффекты.
Вампиры, гули, духи, призраки, вендиго, перевертыши, вся прочая шваль, чьи имена Сэм зазубрил раньше таблицы умножения, надвигаются с юга беспрерывным потоком – обезумевшие, выкорчеванные из чистилища чужой магией, лишенные пищи и надежды.
Пока Бобби заряжает солью двустволку, Дин притягивает Сэма к себе за шею и целует, широко открывая рот. Это почти неловко и по вкусу слишком похоже на их самый первый нелепый поцелуй – кислое пиво с желчной горечью страха.
Сэм отстраняет Дина, поскольку не планирует прощаться. Он осознает, что все еще держит брата за грудки прямо перед собой и не может отпустить, когда тот говорит:
– Лично я хотел бы убить того чувака, который сбежал с небес в отпуск. А ты кого планируешь прикончить в последней битве, Сэмми?
– Мне не тягаться с твоими амбициями, Дин, – улыбается Сэм и пожимает плечами: – Возьму на себя те тридцать тысяч справа.
Ангельское войско над их головами перестраивается в немецкую «свинью», и Сэм просыпается, продолжая ощущать на языке Дина. Страх и пиво.
Их нелепая последняя битва.


 
© since 2007, Crossroad Blues,
All rights reserved.