Жар Кибелы

Автор: marina_rif

Бета: /соавтор идеи: Addie Dee

Пейринг: Дин/Сэм

Рейтинг: NC-17

Жанр: PWP

Дисклеймер: Все права на сериал "Сверхъестественное" принадлежат Эрику Крипке

Примечание: написан в подарок evenover.




Капюшон, присыпанный белыми пожухлыми цветочками, мешает нормально слышать. В мантии из тяжелой колючей ткани не дернуться, не повернуться, тряпка навязчиво воняет пылью и кровью ее предыдущего владельца. Дин поглаживает большим пальцем поверхность наскоро обструганного кола и наклоняет голову, вынужденный слушать экзальтированные вопли главного жреца — низкого, бочкообразного тучного хрена в пышном венке поверх его укутанной капюшоном тыквы.

Ближе к алтарю, в центре живого кольца, где-то в толпе гондонов, замотанных в зеленые хламиды, затаился Сэм, готовый в любую минуту накинуть на шею жертвы удавку из волос химеры, вымоченных в яде варана. А если не сработает, Дин завершит обряд ударом кола в грудь. Глядишь, фригийская богиня Кибела и не возродится сегодняшней паршивой ночью. Нет, серьезно, не самое лучше время для всяких разгулявшихся богинь-нимфоманок, требующих от своих адептов исступленного траха.

— О, Великая Матерь Богов! — гундосит Хрен-в-венке, покачивается и вскидывает ручонки к потолку заброшенного ангара — бывшего коровника, судя по перегородкам и остаткам ржавого оборудования, громоздящегося возле стен. — К тебе взывает твой истинный верный жрец! Молю тебя, приди к нам здесь и сейчас. Во славу твою, о фригийская Великая Мать, обряд мы зачинаем великий!

От происходящего идиотизма у Дина чешутся спина и ладони. Если бы озабоченные задроты, сексуальные маньяки и поехавшие головой моральные уроды не пытались достигнуть мирового господства с помощью каждой книги заклинаний, случайно купленной на Ибее, жизнь охотников стала бы значительно легче. Будем надеяться — Сэм успел занять позицию.

Новостные порталы Айовы пестрели сообщениями о похищениях молодых мужчин в районе городка Энкени. Всех жертв находили кастрированными подчистую, их тела были изуродованы и покрыты древнегреческими и фригийскими знаками — Сэм распознал культ богини Кибелы, олицетворяющей матерь-природу. В самой абсурдной фантазии Дин не может себе представить, кому понадобилось возрождать эту ревнивую дуру на колеснице из львов. В книжках Летописцев говорится, что в припадке ревности она наслала на своего возлюбленного Аттиса безумие, и тот оскопил сам себя. Просто. Мать вашу. Прекрасно.

Хрен-в-венке выдирает пару цветков из веника на своем кумполе и принимается завывать. Толпа чеканутых адептов вторит ему так, что у Дина закладывает уши. В центре, за внутренним кругом слетевших с катушек Гарри Поттеров — алтарь. Судя по всему, жертва уже там, привязана к покрытому письменами куску мрамора с барельефом богини-истерички: Сэм показывал картинку в гугле и утверждал, что для обряда понадобится именно такой булыжник. Какого ж бедного парня психи поймали в этот раз? Интересно, удастся ли не укокошить его, изгоняя Кибелу обратно... откуда бы там она не вылезла.

Кто-то из соратников по оргии поджигает факел главному жрецу, тот трясется, будто припадочный, и внутренний круг возле алтаря расступается под эпилептическое:

— ...омоемся жертвенной кровью и возродимся из грязи очищенными и обновленными! Прими наше подношение, Древняя Кибеба!

Фигуры в зеленых мантиях расходятся в стороны — выглядит, как пролом в лесной чаще. Свет факелов освещает безумные рожи, застывшие в похотливом предвкушении, и Дин наконец видит Сэма. Только не там, где он должен быть. Не во внутреннем круге адептов. Не с удавкой из волос химеры наготове. На нем даже мантии нет. На нем вообще ничего нет, потому что он лежит на алтаре богини Кибелы абсолютно голый. А к его горлу приставлен огромный нож для разделки скота.

Весь ебаный дурдом вокруг воет и бьется в припадке идолопоклоннического экстаза, и хорошо, и пусть, потому что Дин рычит сквозь зубы и сам не просекает, как вместо кола в его руке оказывается револьвер. Снять психа с ножом, затем главного, затем…

Темнота бьет одновременно по глазам и по темечку, зубы клацают, и сознание в долю секунды съеживается в одну яркую точку — блик от факела на лезвии возле горла Сэма.


***

— Служба безопасности, — шамкает главный жрец, поправляя на капюшоне венок из белых цветочков, который очень, очень скоро Дин запихнет ему прямо в глотку. — Не думал же ты, что у культа Великой Матери совсем никакой внутренней охраны?
— Отсоси сам себе, извращенец хренов! — выплевывает Дин, проверяя на прочность веревку.

Оценим обстановку. Он у стены, привязан к гнутой стойке одного из сохранившихся отсеков коровника. Сэм в центре ангара, в пятнадцати шагах, все там же, на алтаре. Дин видит веревки, которыми перетянуто тело Сэма — лакированно-блестящее, глянцевое в свете факелов, будто вымазанное маслом. Но даже так, даже связанным, Сэм умудряется дергаться, вырываться, и Дин точно знает: если бы эти уроды сняли с братишки зеленую повязку, затыкающую рот, тут даже коровы покраснели бы от его проклятий. Сэмми умеет ругаться, если довести.

Э-э-э... коровы? Почему коровы? Откуда?

Громкое, протяжное, гудящее «му-у-у-у» заглушает вопли взбесившейся толпы опасных клинических психов, и психи вторят мычанию с таким восторгом, будто сама Кибела вселилась в молодого черного быка, которого сейчас тянут за цепь к алтарю.

— Настал час первой жертвы! — щерится жрец и щиплет Дина за щеку. — А ты, охотник, подожди своей очереди.
— Эй! Извращенец-самоучка! Раз уж тебе сегодня так привалило с жертвами — просветил бы, а? Я ни хера про эту Кибелу не знаю. Что она любит-то, ваша Мать?
— А ты горячий парень, — масляно блестя глазками, сообщает жрец, и Дин мысленно умоляет: «Подойди ближе, мразь, и я перегрызу твое горло». — Кибеба, древняя Кибела, Великая Мать Всех Богов примет тебя благосклонно, как и противоестественную жертву твоего напарника. Богиня любит таких крепких и красивых юношей, предавших себя в ее руки. Она указала на вас, и ваши тела омоются священной бычьей кровью и оросятся очищающим бычьим семенем!

Чистая белая ярость, позволяющая пространству вокруг сохранять контраст и резкость, внезапно откатывает волной, и горло перехватывает приступом трусливой тошноты. То, о чем бормочет двинутый на всю голову жрец, никак не может быть правдой.

Но трупы жертв. Дин видел фото. Разговаривал с коронером. Был в морге.

Изуродованные, кастрированные, не просто изнасилованные — фактически вывернутые наизнанку тела.

Они кричат одновременно — жрец и Дин:

— Сэмми, я тебя вытащу!
— Готовьте быка к жертве!

Дин совершенно не соображает, что он орет, какие выплевывает угрозы и проклятья. Он рвется, стойка гремит, поддается — но поздно, но слабо, и крики теряются за дружным воем больных извращенных ублюдков — адепты Великой Матери Богов предвкушают ритуал.

На теле Сэма — сетка темных знаков. Один из жрецов держит нож у его горла, другой сгибает ему ноги, перевязывая веревками вокруг колена, чтобы не разогнул. Вместе они подтаскивают Сэма к самому краю алтаря из песочно-рыжего древнего камня. Все, как Сэм и говорил: мрамор, надписи на фригийском, изображения пастушьего посоха и флейты.

Жрец сказал что-то важное, ключевое, сейчас, Сэмми, сейчас. Как учил Аластар: у каждой пытки должна быть цель. Удовольствие палача — самая сладкая цель.

«Великая Мать Всех Богов примет противоестественную жертву». Вот оно.

— Эй, гондон в венке! Какой ты, на хуй, жрец?! Народ, он даже не въехал, что за подарок от богини свалился ему в руки!

Вопли стихают, Сэм замирает на алтаре, и Дин слишком далеко, никак не может разобрать в полутьме выражение его лица. Прости, братишка. Прости. Лучше так. А потом... мы убьем каждого в этом уебищном коровнике. Все равно они — нелюди.

Под треск пламени факелов, под нервное мычание чертового — вот даже не верится, блядь! — быка, под жадное перевозбужденное молчание адептов чокнутой богини Дин говорит:

— Хотите услужить Кибеле? Противоестественная жертва. Он мой брат. Я трахну его сам.

И толпа через длящуюся вечность секунду взрывается оглушительным визгом: «Кровосмешение!»

Пока приближенные жрецы Кибелы — внутренний круг, в который, блядь, должен был проникнуть Сэм — совещаются под выкрики беснующейся толпы адептов, Дин крутит головой. Его оружие — кол и антидемонский нож — свалено кучей у стены коровника: хреновенькая у тебя служба безопасности, Хрен-в-венке! Правда, не понять, где револьвер — был за поясом вообще-то. Мантия убитого адепта, под которой прятался Дин, почтительно висит на ржавом доильном роботе или как там называется эта иезуитская хуйня. О! А вот это отлично: Дин поводит плечами, крутит запястьем и чувствует в рукаве не найденный при обыске нож. Жизнь налаживается.

— Да грядет царствие Великой Матери Всех Богов! Сегодня брат возьмет брата, и да свершится кровавая жертва во имя Древней Кибелы!

…или не налаживается. Это как посмотреть.

Один из подручных жреца — высоченный, крепкий, с издевательски широкими плечами, в слишком короткой мантии и без цветочков на макушке — вздергивает Дина на ноги.

— Эй! Мудак здоровенный! Ты у нас, никак, начальник службы охраны озабоченных ебанатов? Встречал я поздоровее парней, видел бы ты одного Голема... А веника тебе не досталось? Отнял бы у кого, ты ж крутыш!

Крутыш-без-венка беззвучно тычет Дина кулаком между лопаток, подталкивая к алтарю.

Круг расступается. Адепты визжат. Блестящий от масла Сэм выгибается на лопатках, смотрит на Дина, хмурится: «Какой план, старик? Какой у тебя план?!»

Дуло револьвера Дина — ах ты ж сука! — Крутыш-без-венка направляет прямо в голову Сэма.

— Сейчас мы развяжем тебя, — шипит жрец, — и ты все сделаешь правильно. Ты сделаешь так, чтобы нам понравилось. Чтобы Древняя Кибеба осталась довольна и благосклонна. А если нет, если ты хотя бы подумаешь нарушить наш обряд... Мой человек прострелит голову твоему брату. А ты займешь его место.

Сэм на алтаре начинается рваться, как безумный, хрипеть сквозь кляп. Кто-то за спиной чиркает ножом, и веревки падают на пол. Дин свободен, вот только его револьвер не дает осечек. Прости, Сэмми.

Дин больше не слушает жреца, не слушает истерику экстатически завывающей толпы. Он становится к алтарю, напротив раздвинутых ног Сэма и кладет ладонь на его гладкое, скользкое от масла бедро, изрисованное чужими знаками. Лицо брата перекашивает от ярости и глубоко запихнутого мучительного стыда. Плана пока нет.

— Прости меня, Сэмми.

Брат замирает. Каменеет. Застывает, как мрамор, как древний алтарь. Даже под огненными бликами видно, как он мертвенно бледнеет и даже, похоже, перестает дышать.

Куртка мешает, но если снять ее — запалим нож. Придется так.

Дин поворачивается лицом к толпе и делает шаг назад — прямо между коленей Сэма. Даже такой — беспомощный, раздетый, доступный — Сэм ощущается надежным тылом. Нужно что-то делать. Дин не имеет права сейчас демонстрировать зрителям свой вялый член. Надо взвинтить себя, возбудиться — как угодно. Ради Сэма. Они делали вещи и похуже, оба. Ничего, переживут. Дин просто подольше проторчит в душе, оттирая с себя всю эту мерзость, а Сэм... Дин сделает все, чтобы он забыл. Как о чем-то незначительном. Как еще об одной охоте.

Стоя спиной к Сэму, он гладит замерзшими ладонями его колени, голени, отклоняется назад, туда, где Сэм блестящий и смазанный. Знаки на коже брата коричнево-красные, кажется, будто они горят и могут обжечь пальцы. Жрец читает обряд на древней тарабарщине. Черный бык переступает с ноги на ногу, звякая цепью. Дин закрывает глаза.

Там, в бэтменской пещере, Сэм сперва не хотел трахаться в главном зале возле стеллажей. Сучился, вопил глупости про кощунство, про тайные знания, про книги, способные осчастливить человечество. Он с таким трепетом перебирал каталоги своими длинными пальцами, что Дин почти ревновал, дико возбуждался, исходил на яд и на выламывающее желание — зная, что Сэмми сдастся. Скоро. Когда у него загудит голова от ровных рукописных строк, когда покраснеют сухие глаза, когда туда, в его умную черепушку, уже не влезут новые факты — вот тогда он прижмет Дина к тем самым стеллажам и сожмет на члене умелые пальцы, выпачканные чернилами. Дин усмехнется, оттолкнет, перевернет, пригвоздит к месту: рот в рот, потом ниже, губами — по подбородку, по мягкой щетине. Он будет отсасывать, заставляя Сэма распластываться по шкафам из красного дерева и цепляться за строгие медные ручки ящиков.

Дин открывает глаза и не торопясь, напоказ, тянет молнию вниз. Похоже на самолет во время посадки: так же глохнут уши — от умоляюще-восторженного единого вопля; так же ждешь последнего удара о землю. Дин медленно спускает джинсы до колен и так же медленно, глядя в одну точку внутри себя, надрачивает член. Рука удобно скользит, на ладони осталось масло.

Отличный напор воды у Летописцев в их волшебном душе. От тонких струй на спине Сэма остаются красные хлесткие следы. Дин видит их отчетливо, потому что Сэм перед ним сгибается, ныряет в чистый густой пар и мучительно плавно надевается задницей на член, накручивает себя, навинчивает и ухает облегченно.

— Вставь ему. Вставь своему брату!
— Заверши обряд, вызови Богиню!
— Выеби его, выеби братишку, он готовый, смотри, он хочет! Дай ему, парень!

Обряд или не обряд, но Дин достаточно долго мотался по этому, тому и еще другому миру, чтобы убедиться наверняка: нет зверя хуже человека. К дьяволу поклонение — они просто кучка жалких больных извращенцев.

Дин обводит головку большим пальцем, как делают в порнухе, на камеру; обводит языком губы. Усмехается похабно, рывком оборачивается к Сэму. И со смесью ужаса и облегчения видит: адепты Великой Кибелы правы. Брат готов. Член Сэма тяжелый даже на вид, блестящий, темный, он вызывающе прижат к животу, и слюна во рту густеет, ее слишком много, приходится сглатывать. Брови Сэма умоляюще ползут вверх. Он мотает головой, елозит по алтарю затылком, и Дин думает заторможенно: теперь у него будут грязные волосы. От этого грязного камня. Ничего. Ничего.

— Ничего, Сэмми. Мы отыграемся. Ты же знаешь.
— Выбирай, кто жертва, — Крутыш-без-венка взводит курок. У ублюдка не по комплекции высокий голос, но рука не дрогнет.
— Ты, — во весь рот улыбается Дин, вжимается в горячее пахом и уверенно подается вперед, раскрывая Сэма собой под оглушительно рвущие воздух слова обряда, под улюлюканье, свист, топот и крики.

Сэм прикрывает веки, выдыхает коротко и... отдается. В нем, внутри, все живет, пульсирует. Так становится легче — по странной вывернутой логике, по сумасбродной иронии Дин больше не ощущает себя ни насильником, ни палачом.

Теперь Дин может быть к Сэму очень, очень близко. Толчок вперед: «Ты в порядке?» — «Да». Сэм кивает и болезненно зажмуривается на секунду. Толчок вперед: «Тебя накачали?» — едва заметный перекат затылком по мрамору: «Нет». Толчок вперед: «Где удавка?» — Сэм скашивает глаза, и Дин замечает у изголовья мантию, небрежно брошенные шмотки брата и серый неприметный пояс — удавку, сплетенную из волос химеры, вымоченных в яде варана.

Сэм, кажется, улыбается, там, под кляпом. И разводит колени шире, одновременно подаваясь задницей вверх.

— Даже так, Сэмми? Заводят публичные игры?

За адовым шумом и не понять, не услышать, но Дин слышит — Сэм стонет, коротко, горлом. Ему мало. Вот же зараза! Охуеть какой... Его колени — покрытые тонкими, мягкими волосками, неощутимыми сейчас под слоем масла — удобно круглые под ладонями. Дин разводит-сводит связанные ноги Сэма, управляя им, как куклой, как игрушкой, втекая в него, натягивая-вытягивая, толкая собой, толкаясь внутри. Отзывчивый, Сэм сжимает зубы, как всегда, когда приятно, мочалит повязку. Жмурится, ловит взглядом, кивает, подбадривая, вздрагивает. Просит. Голоса сливаются в белый шум, тьма в пятнах огня — становится просто темнотой, может, им все намерещилось? И они... где-то? Вдвоем? В убежище Хранителей? В мотеле? Несмотря на холод, Сэм ускользающе потный, влажный, скользкий. Горячий?

Похоже, знаки действительно начинают пылать поверх тела Сэма — так что тронуть больно. Они, знаки, даже в паху, и Дин рефлекторно накрывает член Сэма, защищая ото всех, пытаясь охладить ладонью.

— Эй! Сэмми, как ты? Горячо? Жжет? Взгляни на меня!

Но Сэм не смотрит. Он странно изгибает шею, откидывает голову назад, вздергивается весь вверх, изламывается, и Дин отчетливо слышит в голове его голос:

— Дин, еще. Так. Еще. Дин. Еще.
— Имей его! Распяль его! Распни! Отдай его Богине! Отдай его нам! Полей его семенем!

Член в ладони пульсирует, как при оргазме, Сэм извивается, ломается, дергается, захлебывается под кляпом, умоляя внутри сознания Дина:

— Еще. Еще. Еще.

А потом он замирает, открывает глаза цвета первой весенней лесной зелени, сжимает Дина, затягивая ненормально глубоко в себя, в сердцевину, в центр, и лезвие возле его рта блеснувшим чирком разрезает повязку.

— Сейчас, Дин, — искусанными темными губами произносит Сэм, и Дин кончается там, внутри него, наполняя своей спермой, кажется, все его тело.

Люди вокруг трахаются, режут себя и припадочно орут, когда Дин рассекает веревки, освобождая Сэма, и скатывается вниз, за алтарь. Туда, где лежит удавка.

Потому что когда голый Сэм с большим, темным от прилива крови членом опускает ноги и плавно выпрямляется на алтаре, Дин понимает: Кибела, Великая Мать Богов сделает сейчас по земле свой первый шаг. А это никак не вписывается в планы Дина Винчестера.


***

— Оторвались, не гони так!
— Лучше перестраховаться.
— Да ты дороги не различаешь на такой скорости, Дин! Все, угомонись, мы ушли.
— Угу. Будет вполне оригинально попытаться растолковать полиции, что мы к этому шабашу не имеем ни малейшего отношения. Кстати, откуда там нарисовались легавые?
— Ну-у... По правде, когда я понял, сколько человек в этой чертовой секте, я звякнул шерифу Майлз. Она, видимо, сконтачилась со своими коллегами в Айове.
— Лучше бы ты не попадался в руки психопатов.
— Лучше бы ты тоже.
— Шах и мат. Ну что тут скажешь — у них есть внутренняя служба безопасности. Как горло?
— Нормально, без учета того факта, что мой собственный брат чуть не придушил меня чьими-то ядовитыми волосами.
— Мог бы спасибо сказать! В тебя опять вселилась девчонка, кстати. Тенденция, Сэмми!
— Все веселишься?
— Это нервное. Мне можно.
— Это не девчонка, так, на минуточку. А древняя богиня.
— Так даже круче, братишка! Я трахнул богиню. Ангелы — уже прошлый век.
— Ты трахнул меня.

Внезапно все становится серьезно. Ну, так, как оно и есть, на самом-то деле. Сэм зябко кутается в мантию, абсолютно голый под ней — они едва успели подхватить свое барахло, когда за стенами коровника взвыла полицейская сирена.

Дин должен был заботиться о брате — о, чувак, ты еще помнишь о своем главном деле? Должен был просто любить его. Оберегать. Он не должен был разрешать ему спасать человечество. Гнить в одиночке с Люцифером и подселенным соседом-архангелом — разъяренным, словно вырвавшаяся из вулкана лава. Не должен был трахать его на мраморном алтаре под сотней алчных безумных взглядов.

Раньше он сказал бы что-нибудь по этому поводу. Теперь и говорить нечего: бездна трусливо съеживается, когда братья Винчестеры заглядывают в нее.

Сэм крупно вздрагивает раз, другой. Открывает окно, высовывает голову, снова вздрагивает, опять крутит ручку стеклоподъемника.

— Холодно, Сэмми?
— Жарко, — досадливо мотает взлохмаченной головой брат.

Он беспокойный, мутный, его как будто ломает температурно, и Дин автоматически тянет руку проверить лоб.

— Ты чего, м? — удивленно вскидывается Сэм.

Он горячий, точно. И голос хриплый, низкий, густой.

— Покажись. Знаки.

Сэм вытаскивает из-под мантии голую руку. Дин трет округлые витиеватые буквы, водит пальцем по загогулинам. Это просто хна на коже, она не горит, не обжигает. Смоется.

— Тебя тащит еще? После ритуала? Что чувствуешь?
— Да так.

Дин похлопывает по загогулинам на запястье и отнимает пальцы. Сэм тянется за ним, подается всем телом к Дину. Потом ловит свое движение, отклоняется плавно.

— Я не помню, что было, когда она... когда ты... кончил. Пришел в себя, когда ты душил меня удавкой.
— Я легонько! Я ж не до конца! — пытается отшутиться Дин.
— Да знаю, — кивает Сэм, и грязные волосы лезут ему в глаза. — Она... Как Похоть, наверное. Помнишь семь грехов?

Дин кивает осторожно, глядя на дорогу.

— Как будто я спал, а потом проснулся, и сил так много, чересчур много, и... м... ну. Желание. Тоже. Внахлест. Болит все, но так, не больно.
— Не больно болит?
— Как если... смотреть. И не трогать. Хотеть — и ничего.

Сэм весь как-то моложе сейчас, истончившийся, смущенный, распаренный. Дин уже понял. Он просто выжидает.

— В первый момент — как будто очень живой. Слишком. Все — слишком, и свое тело тоже.

Дин сует руку между раздвинутых коленей Сэма и, даже не ударив по тормозам, ввинчивает внутрь палец, в гладко-глянцевое. Сэм тянет стон, тянется весь гибко, пошло, жадно берет в себя палец.

— Дотрахай меня, Дин. Прошу.
— Проси, — облизнув пересушенные губы, эхом откликается Дин, сворачивая к обочине. Сэм зажмуривается.
— Дай. Дай мне.
— Сейчас? — преувеличенно равнодушно интересуется Дин: кто бы знал, зачем он ведет эту игру.
— Не-мед-лен-но, — выталкивает Сэм, рывками насаживаясь на палец, залезая на сиденье в попытке выше задрать колени и шире развести ноги.

Рот Сэма как вымазан хной, коричнево-рыжий, темный, распухший. Но на вкус — просто Сэм, просто очень взвинченный, очень жадный Сэм.

Они с трудом перебираются на заднее сиденье, и Сэм только мешается, цепляясь за куртку, за плечи, за ремень, пытается прижиматься губами — не к губам, так к шее, или к ключице, или к плечу. Он кусается и безостановочно двигает бедрами, он течет весь, тычется членом в Дина, в обивку, в ладонь. Они знают тут, на заднем сиденье Импалы, каждый дюйм пространства. Они вписываются локтями, коленями, ступнями, и лучше всего вот так, когда Дин полулежит, а Сэм сверху вбирает его, заводя шумными резкими выдохами. Дин давит Сэму на шею сзади, вжимает его лицо себе в плечо, от чего Сэму приходится скруглять спину, горбить, растягивать позвоночник до самого копчика. В Сэме хлюпает, пылает, и так хорошо, словно Дин вовсе не кончал там, у алтаря.

— Танцуй, Сэмми. Танцуй на мне.

Можно не дрочить ему, можно просто держать пальцы кольцом — он сам входит, как надо, в кулак. Вверх-вниз, качелями. Наверное, это откат: тащит на трепотню, на поговорить. Хорошо, что Сэм такой сейчас, именно такой, не запирается в своей перегруженной информацией башке.

— Хорошо? — вслух уточняет он, как будто слышит последние мысли.
— Всегда... в смысле... Да.
— Глубже. Можно? Можешь?

Дин не знает, как насчет глубже, но получается быстрее. Сэм сквозь приоткрытые губы выстанывает короткие «А! А! А!», держится за плечи, потом обнимает за шею одной рукой, и Дину некуда деться: сиденье жестко поддерживает спину, а вокруг — Сэм. Так близко, как раньше что ли. Дин отвык. Ему так хорошо. Так хорошо. Как внутри смерча — зона спокойствия. Тишины. Зона Сэма, который, даже получая, изнывает от того, как хочется.

— Как же хочется тебя, Дин, как же хочется... — шепот звонкий. Сэм откидывает голову, смотрит в глаза. Сейчас будет зеленое, ну? Яркое, как листва в весеннем лесу. — Скажешь, когда кончить?
— Когда сможешь?
— В люб-б-бую секунду, — заикается Сэм, просительно заглядывая в лицо.
— О.

Никакой зелени нет. Привычно: никаких богов. Только они — трахаются в машине на обочине, как проклятые.

— Поехали, Сэмми. Ох... давай же...

Дин выворачивает запястье, спиралью скручивая кулак вокруг члена Сэма, и там, внизу, Сэм так же — по кругу — танцует, крутит бедрами. Он пачкает все: футболку Дина, куртку, спущенные с одной ноги джинсы, сиденье, свой голый живот, и с каждый каплей его спермы, обжигающей кожу, Дина все сильнее сдавливает оргазмом. Сэм долго, громко мычит в плечо, стискивает зубы, обостряя укусом удовольствие.

Потом мягко, и Дин как будто бы разбирает неуверенные звуки флейты снаружи, из мерзлого леса. Сэм съезжает в бок, на сиденье, и влажно-лениво зализывает укус на плече.

Воздух пропитан тонким и горьким ароматом цветов.


 
© since 2007, Crossroad Blues,
All rights reserved.