Гондольер

Автор: marina_rif

Бета: Фиолетовая лиса, Гамма: Addie Dee

Пейринг: Дженсен/Джаред

Рейтинг: NC-17

Жанр: романс

Дисклеймер: Все права на сериал "Сверхъестественное" принадлежат Эрику Крипке

Краткое содержание: если ты вусмерть затрахан работой, иногда даже Венеция может раздражать.

Предупреждения: мат




— Боэно сэра, синьор! — высокий улыбчивый итальянец в полосатой черно-белой футболке в обтяжку протянул Дженсену широкую ладонь и помог сделать шаг с пристани прямо в подпрыгивающую на волнах гондолу.

— Бонджорно, — буркнул себе под нос Дженсен, балансируя в дурацкой лодке, и с трудом уселся на неожиданно мягкий пуф, подтянув на коленях костюмные брюки.

Под спиной оказался борт гондолы, обитый за пуфом пушистой ворсистой тканью. Ладно, сойдет. Оставшиеся на пристани коллеги лыбились восторженно, как распоследнее турье, махали ему руками, фотографировали на телефоны и рассаживались в свои гондолы по четверо-пятеро — участь, которой Дженсен благополучно избежал, приплатив их ассистенту-экскурсоводу Доменико тридцать евро сверху, чтобы — раз уж нельзя совсем забить на этот романтический цирк — для катания по каналам Венеции ему выделили отдельную лодку. Гондолу. Тьфу.

Лодочник, который, видимо, назывался тут гондольером, оттолкнулся от дощатой, позеленевшей в местной застоявшейся воде пристани, и Доменико едва успел сунуть в руки Дженсена бутылку шампанского:

— Подарок от турфирмы, мистер Эклз!

— Да нафиг мне... — попытался было отказаться Дженсен, но гондола уже резво двигалась по Гранд-каналу в сторону кружевного мостика над узкой «улочкой» — водным недоразумением, которое местные называли дорогами.

— Не любите шампанское, синьор? — спросил вдруг по-английски гондольер и залихватски сдвинул на затылок черный берет, призванный, очевидно, создавать необходимый туристам романтический образ.

Выговор парня оказался до боли знакомым, и Дженсен взглянул внимательно снизу вверх. Ну какой он, на хрен, итальянец, и правда?

— Техас? — утвердительно задал вопрос Дженсен.

— Ага, — улыбнулся во весь рот парень, блеснув белыми зубами.

Он привычно пригнулся, проплывая под мостом, и гондола мягко вошла по волнам в узкий канал между двумя стенами плотно стоящих домов — розовых и желтых, пастельно-бежевых и светло-кирпичных, ободранных, облупившихся, осевших в воду, шелушащихся штукатуркой и обязательно заросших зеленью: цветами на балконах и средневековых полукруглых окнах, мохом внизу фундамента, водорослями там, глубоко, где эти дома держались за сваи, вбитые в дно.

Ненадежное, старое, чуждое. Где-то на просторах сети Дженсен, готовясь к поездке в Монтекатини на ежегодную выставку брендовых фабрик одежды, видел мнение, что американцы не способны оценить красоту старушки-Европы, как и азиаты, впрочем. Для них тут все не близко и слишком книжно, чересчур мелко и излишне вычурно. Дженсен был склонен согласиться с подобным суждением.

Стыдно признать, но после пары лет, проведенных в четырех стенах нью-йоркского офиса, каждый день наблюдая перед своим носом исключительно финансовые сводки и маркетинговые планы, рисуя в презентациях пухлые круги диаграмм и расчерчивая клеточками с возрастом-полом-доходом целевую аудиторию их недешевой сети магазинов одежды и обуви, Дженсен ждал от этого путешествия слишком многого. Несмотря на брезгливые воззрения безымянных интернетных европейцев — кичливых снобов, вне всякого сомнения — он ожидал, что Италия накроет его пестрым одеялом впечатлений, мозаичным куполом неизведанных доселе ощущений и ярких снов.

Но вместо этого он видел все те же маркетинговые, бесстыдно приукрашенные планы, слушал и сам толкал заученные, слегка лживые речи, бесконечно щелкал ручкой, подписывая очередной партнерский договор, отсиживал жопу за столами переговоров под пронзительными душно-ледяными кондиционерами, слушая быструю, чересчур эмоциональную итальянскую речь переводчика, подходящую скорее для старых комедий, нежели для серьезной работы.

И вот теперь, когда партнеры в Италии за свой счет отправили всю их затраханную недельной выставкой делегацию прокатиться из Монтекатини в Венецию, Дженсен видел вокруг аляповатую картинку, долбаный туристический колорит, и мозг против воли продолжал считать цифры: сколько туристов посещают Венецию в год? В месяц? В день? Сколько речных трамвайчиков вапоретто и туристических теплоходов курсируют между Пьяццале Рома, маленькой площадкой на краю материковой Венеции, и Пьяцце Сан-Марко, главной площадью Той Самой Венеции, открыточной, киношной, книжно-картинной? И что будет с этим постоянно тонущим ненадежным городом, если поток туристов в один прекрасный момент просто оборвется?

Видимо, то же, что и с никому не нужным городом Пиза, когда их хваленая башня все же просядет на мягкой болотистой почве или рухнет при очередном землетрясении.

Дженсен ослабил узел любимого галстука цвета мокрого асфальта и прикрыл на секунду веки. Он только теперь с удивлением обнаружил, что все звуки, не на шутку достающие его с самого прибытия в Венецию нынешним утром — ругань итальянцев, на поверку оказывающаяся обычным тоном разговора, истерические вопли бешеных чаек, общетуристический многоголосый, многоязычный восторженный щебет — все это осталось там, за мостом. Теперь же вокруг стояла лишь спокойная, каменная тишина, прерываемая негромким мелодичным плеском весла гондольера. И врут все про Венецию, ничего здесь не воняет от каналов. Может, зимой, когда мерзлые водоросли обнажаются в отлив и в них, наверное, застревает куча дохлой невыразительной живности, когда от сырости можно дать дуба прямо под промозглым кусачим ветром с материка — тогда знаменитая вонь от венецианских каналов, которую рассчитывал перед этим нелепым плаваньем учуять Дженсен, и забивает нос. Сейчас же на узкой «улочке» пахло свежим ветром, горячим от солнца влажным камнем и просто водой.

«Эка развезло!» — ухмыльнулся про себя Дженсен, задирая голову и разглядывая проплывающие над макушкой кованые изогнутые подоконники первых этажей.

— Давно в Италии? — обратился он к гондольеру и начал открывать впаренное Доменико шампанское. Не пропадать же добру.

— Два года, синьор.

Гондольер провел лодку по очень узкому месту между двух клонящихся навстречу друг другу обмытых водой зданий. Одно, цвета лосося в прошлом, едва поднималось над каналом, другое, с маленькими бойницами-окнами под обвалившейся черепичной крышей, тянулось вверх гордой военной башней. Гондольер оттолкнулся веслом от замшелого бока того, что пониже, а потом и вовсе коснулся кирпичной стены ладонью, словно рукой протащил гондолу дальше.

— Ну и какой я тебе синьор? — ухмыльнулся Дженсен, с удовольствием наблюдая, как при каждом гребке у парня напрягаются мышцы, затянутые в полосатый трикотаж тельняшки.

— Как вы хотите, чтобы я называл вас, синьор? — гондольер зацепил, засек взгляд Дженсена на свой торс, заулыбался обманчиво мягко и, раскрашивая собственные странно-неуместно-уместные слова, махнул рукой снизу вверх по-итальянски широко, будто бы подталкивая поплывший взгляд Дженсена выше. Обещая что-то, от чего Дженсен затомился, спина зачесалась под шерстяным пиджаком, и пришлось снять его, кинуть на соседний пуфик.

Свой, да, нет сомнений. Гей-радар Дженсена ни разу не давал сбоев, и Италия — вовсе не та страна, которая может что-то поменять в жестких многолетних настройках.

— Дженсен.

— А меня зовут Джаред, синьор! — весело помахал растопыренными пальцами гондольер и одобрительно скосил глаза на небрежно отброшенный пиджак Дженсена. — Спеть вам?

— Что? — охренел Дженсен, и в этот момент пробка шампанского, которую он старательно откручивал, хлопнула и умчалась куда-то в сторону пришвартованной у каменного крыльца гондолы, украшенной изнутри золотом и парчой: эдакий свадебный торжественный вариант.

— Спеть, — повторил Джаред, будто удивляясь, что же тут может быть непонятного. — Входит в услугу. Некоторые любят слушать, путешествуя по каналам Венеции, как гондольер поет по-итальянски.

Дженсен плеснул себе янтарного плюющегося пеной шампанского в пластиковый стаканчик, снятый с горлышка бутылки, и осушил залпом.

— Не, давай без этого, ага? Некоторые, может, и любят, а я вот не выношу фальшивого пения, да и вообще...

— Нон виво пью сенца тэ, анке сэ, анке сэ1, — не слушая клиента от слова «нихуя» вдруг затянул техасский итальянец Джаред, выворачивая гондолу из-под очередного моста в относительно широкий проток. Дженсен поперхнулся шампанским. — Кон ла ваканцаин Саленто прендо тэмпо дэнтро мэ...

Впервые за эту гребаную неделю, перегруженную людьми, докладами, дизайнерскими шмотками на подиуме и базарной торговлей в кабинетах за скидки на оптовые цены, Дженсена не раздражал итальянский. Песня оказалась легкой, не занудной, и Джаред почти совсем не фальшивил. Он пел чуть выше, чем говорил, и явно получал от пения искреннее удовольствие — да от всего получал, вообще. От того, как погружалось в мягкое дно его длинное весло, от солнца, стягивающего лучами, как нитками, рамы стоящих друг напротив друга домов, от тех же ебанутых громогласных чаек, вопящих далеко на заднем плане, оставшихся метаться беспорядочно над водами Гранд-канала. От того, что тут у него в гондоле сидит какой-то сотый за сегодня турист и морщит нос на все его старания.

— Нон, синьора, нон — ми пьяче, нон, синьора, нон — ти прэго! — дошел до припева Джаред, резко оборвал пение и весело взглянул на Дженсена: ну как, мол?

— О любви? — уточнил Дженсен и протянул гондольеру наполненный шампанским пластиковый стаканчик.

— А о чем же еще петь в Венеции?! — воскликнул Джаред и помотал головой, отказываясь.

— За рулем? — подколол Дженсен и засек лучистый, хитрый, жаркий взгляд в вырез рубашки над галстуком.

Галстук отправился в карман сам собой.

— И что, ты прямо вот тут живешь? Из Техаса да в Венецию?

— Нет, здесь жить нельзя. Очень дорого, синьор. Сюда все с материковой Венеции приезжают работать, потом домой, когда туристов увозят вечерними рейсами.

— Туристы, — брезгливо выплюнул Дженсен.

— Не любишь туристов, Дженсен? — парень снова обошел, обыграл, назвал по имени так неожиданно, что шампанское пролилось в дрогнувшей руке, тяжелая золотистая капля разбилась о начищенный с утра ботинок.

— А за что их любить? Тут все вокруг для них. Извиняюсь — для нас. Я тупой, видимо. Ну камни, да. Ну, история. Так это же все бизнес. Все ваши... достопримечательности.

— Ты был во Флоренции? Ходил в музеи? Смотрел, какого добра там Медичи насобирали за столетия?

И когда так вышло? Как будто они распили в баре бутылку вискаря и теперь по-приятельски болтают у стойки.

— Во Флоренцию нас завтра партнеры хотели свозить, перед самолетом из Тревизо. Но, знаешь, ты зря распинаешься.

— Я когда только приехал, — перебил Джаред, широко улыбаясь и приветственно махая рукой проплывающему мимо явно знакомому гондольеру, в чьей лодке безостановочно щелкала камерами семья одинаковых маленьких японцев, — думал: язык подтяну, подзаработаю летом и назад. А потом меня накрыло. В Википедии эту хреновину называют «Синдром Стендаля», чувак его первый описал. Когда у человека прям приступ случается от переизбытка предметов искусства. Ну, так не у всех, конечно. Может, у особо долбанутых.

Роботоподобные крошечные японцы все как по команде повернулись в сторону Джареда и начали щелкать его, открыв рты. Джаред принял горделивую стойку, подбоченясь и свободно опустив в воду весло, и терпеливо дождался, пока туристы запечатлеют его персону. Дженсен с удивлением подсек у себя явные признаки ревности. Он вообще-то заплатил за этого парня с его лодкой, и мускулами, и нон-синьора-нон...

— А чего «нон»? — спросил Дженсен, пока совсем головой не поехал от недотраха, благостной плещущейся вокруг тишины и все еще открыточной картинки с мостами, цветами в глиняных горшках и немыслимыми домами. — Не хочет его синьора?

— А? Не, там не так. Он ей говорит: без тебя я не живу, даже если на каникулах в Саленто, я беру тайм-аут. Без тебя я больше не живу, даже если одна синьора игнорирует мои слезы. Нет, синьора, нет — ты мне нравишься. Хочешь меня поцеловать?

— Ага, отличный текст, типично попсовый, типично слащавый, даром что итальянский. Лучше бы ты не переводил. Так что там за синдром во Флоренции у тебя случился?

Джаред жестко вогнал весло в дно, тормозя гондолу возле крыльца, загадочно и парадоксально уходящего ступенями под воду.

— Синьор, — сказал он, становясь серьезным и неуловимо заостряясь скулами и глазами. — Хочешь меня поцеловать?

Дженсен медленно опустил початую бутылку на пол гондолы и в непонимании потер шею. Захотелось уточнить, как последнему менеджеру-стажеру: «Это вы мне?» Но он кивнул сухо вместо этого, оглаживая взглядом вырез тельняшки гондольера, сильные пальцы, сжимающие деревянную, отполированную его прикосновениями рукоять весла, длинные ноги в черных джинсах, расставленные для устойчивости широко на корме.

— Ты не подумай, — не шелохнувшись и слегка краснея, продолжил Джаред, — я не... не к каждому. Я ни к кому. Ты первый. Черт.

И он улыбнулся смущенно, глупо, вздернул бровь: ну, посмотри на меня, какой кретин. Венеция закружила маскарадом, замелькала золотыми и алыми блестящими масками, выставленными в многочисленных лавочках на узких, шириной в двух человек, улочках, растопила солнцем, погружающимся в темную мутную воду, зеленую, как покрытая патиной дверь на крыльце, у которого припарковал свою гондолу поющий гондольер.

— Я хочу, — хрипло проговорил Дженсен. — Если ты серьезно.

Джаред расцвел улыбкой, сорвал с головы черный берет, бросил его в гондолу и накинул кольцо лодочной цепи на торчащую из воды палку. И переступил на крыльцо, протягивая Дженсену руки нетерпеливо.

— Прыгай. У меня есть ключ.

Дженсен не стал опираться на открытые ладони, подтянул брюки и шагнул на скользкую ступень, оставив черную гондолу одиноко и ритмично биться о мшистую кирпичную стену.

Джаред, улыбаясь, отступил назад, предлагая следовать за ним, увлекая, прижался лопатками к кованым узорам на двери. Вблизи он оказался загорелым, кончики его выгоревших пушистых ресниц блестели на солнце. Дженсен поднял руку и очертил большим пальцем его скулы, челюсть, нажал легонько на подбородок, где ямочка.

— Первый, говоришь?

Удивляясь мимолетно тому, как низко звучит голос, Дженсен наклонился и прищемил губами приоткрытые в ожидании розовые губы. В голове шумело шампанское ритмом мелодичного «Нон, синьора, нон», и Джаред сразу обвился вокруг, обнял нетерпеливо за шею длинными руками, заелозил по волосам раскрытой ладонью, сбивая утреннюю укладку, царапая сухими мозолями шею. Он был вкусным и пах крепким неаполитанским кофе, таким пришлось обедать в день прилета на стоянке перед терминалом аэропорта. Дженсен с удовольствием забрался пальцами под тельняшку, прижал ладонь к твердому вздрогнувшему животу. Джареда качнуло, как на волне, и он завибрировал стоном и желанием таким сильным, что хотелось завалить его прямо тут, на крыльце дома посреди «улицы».

За спиной раздался плеск, и Дженсен обернулся через плечо. Мимо в рабочей обшарпанной лодке проплывал мужичок лет сорока: дреды во все стороны, кожаная коричневая жилетка на голое тело, а дно лодки заставлено деревянными ящиками с ярко-красными помидорами.

Дженсен напрягся слегка, зацепился пальцами за ремень Джареда и спросил, ловя ртом тяжелые вздохи:

— Здесь так нормально? Ну, вот как мы?..

Джаред не ответил, но ухватил за плечи, дернул на себя и перевернул, перешагнул длинными ногами, прижал спиной к прохладной под хлопком рубашки двери, закрывая собой от работяги с помидорами.

— Нормально, ага, — пробормотал, целуя шею, лапая сразу за задницу, втираясь бедрами плотно, притискивая свой стояк к стояку. Зашарил судорожно руками за спиной, и когда Дженсен уже собрался вернуть инициативу, дверь поехала назад, и они ввалились в темное — хоть глаз выколи — помещение.

Не отпуская Дженсена, выстанывая из себя воздух, Джаред попятился и захлопнул ногой дверь. Они оказались в каменном мешке без намека на свет, и здесь все их звуки усиливались стократно.

— Хорошо, что ты согласился, — подставляясь под руки, выдохнул Джаред, и Дженсен дернул вверх его тельняшку.

— Да ну? — ехидно поинтересовался он, сжимая через джинсы вполне готовый член гондольера. «Член гондольера» — как звучит-то, а? Дженсен фыркнул Джареду в шею, не удержался.

— Я тебя у Паоло отбил. Теперь он мне задаст взбучку.

— Что значит — отбил? — удивился Дженсен, избавляясь от рубашки и футболки, выкидывая надоевшие шмотки куда-то в черное «нигде».

— Здесь все жестко, на туристов очередь. А я как тебя на пристани увидел, так и все. Обошел гондолу Паоло и причалил так, чтобы тебя взять.

— Это я тебя сейчас возьму, гондольер ты техасский, — рассмеялся Дженсен в голос, вздрагивая от холода каменного пола под босыми ногами: модельные — итальянские, между прочим, — ботинки отправились один за одним в полет и врезались в стену шагах в четырех правее двери. — Где мы вообще? Тут света нет?

Джаред отступил в темноту и вернулся под руки совершенно голый. Рухнул на колени, ловко расстегивая молнию, и принялся рывками дергать вниз костюмные брюки.

— Это стеклодувная мастерская, здесь Люциано работает, мой приятель. М-м-м...

Джаред взял в рот, одновременно спуская трусы Дженсена до самых стоп. Дженсен не ожидал, стало мягко от языка, туго от щек, и от усиленного эхом мычания Джареда вокруг члена подкосились ноги, но ведь не отшагнуть, не устоять: брюки и трусы — тряпье дурное — перевязали щиколотки. Дженсен взмахнул рукой, пытаясь поймать равновесие, и вдруг помещение наполнил серебряный звук бьющегося стекла. Казалось, будто по стене льется стеклянный поток и бьет о каменный пол, мелкая пыль осела на руках и лицах.

— Блядь, блядь, что это? — застыв статуей и изо всех сил стараясь больше не двигаться, прошипел Дженсен. Горячий правильный рот внизу пропал, конечно.

— Тише, все в порядке. Это лошадки. Сейчас... Сейчас найду свет.

— Лошадки? Лошадки?! — тем же свистящим шепотом проорал Дженсен, и тут в противоположном конце комнаты щелкнула зажигалка, осветив сосредоточенное лицо Джареда и его сдвинутые в задумчивости брови, а затем появился огонь.

Он вспыхнул в железной печи и отрисовал бликами кирпичные стены с развешенными на здоровенных гвоздях ухватами, щипцами и другой страшной пыточной утварью. Возле печи стояла прислоненная к стене металлическая узкая длинная трубка. Джаред кивнул на нее:

— Люциано тут показывает туристам, как дуют стекло, выдувает прямо при них лошадку. Можно купить за десять евро. А наверху магазинчик, его семья продает всякие штуки из муранского стекла. О, всего пять лошадок разбилось, не страшно!

Дженсен заторможенно проследил взгляд Джареда и увидел на каменном полу лошадиные хвосты, ноги, головы в стеклянной пыли. На стеллаже, в который Дженсен въехал рукой, гарцевали одинаковые прозрачные лошадки, размером чуть больше чайной чашки.

Джаред сорвал с круга огромное, чуть не в его рост, махровое бордовое полотенце и кинул на деревянную скамью у печи. Дженсен смотрел, как огонь играет в каждой бисеринке пота Джареда, как очерчиваются светом сухие мышцы. Сглотнул тяжело, пытаясь собраться и понять, где он и как здесь оказался, но тут наткнулся на зеркально-отраженный восхищенный взгляд.

— Ма комэ сэй белло! — выпалил Джаред и потер себя между ног, приподнял тяжелые яйца, сжал в ладони. — Ты такой красивый.

Дженсен стряхнул брюки с трусами и в два шага оказался возле Джареда. Развернул его к себе задницей и скользнул двумя пальцами по взмокшей спине и ниже, между половинок:

— Есть резинка?

Джаред молча сунул зажатый в ладони квадратик блестящей фольги, удивительным образом тут неуместный. Парень не хотел стоять коленями на скамье, все время тянул шею, крутил головой, смотрел через плечо, облизывал мягкие губы.

— Давно не трахался? — прошептал Дженсен, но эхо каменного мешка растянуло слова, выбросило вверх, под низкий потолок. Разбило там на звуки.

— Вечность, — простонал Джаред, накручиваясь на пальцы, жмурясь и стараясь забрать в себя побольше.

— Понял, — Дженсен кивнул и наклонился, поцеловал выпуклую ключицу.

Не терпелось уже, хотелось внутрь, вокруг пахли дрова и огонь, пах Джаред и каменные каленые кирпичи.

— Не надо долго. Все, а? Ну?

— Уверен?

— Нет. Дай тебя, ладно?

Да к ебеням все, господи! Хочется как его.

Дженсен ткнулся вперед, раскрыл ладонями половинки, натягивая крепкую задницу настолько медленно, насколько терпежу хватало. Джаред забился под ним, перекатывая по спине блики от огня. Все помещение, прохладное вокруг и раскаленное у печи, наполнилось вздохами, стонами, шлепками и хлюпаньем. За зеленой кованой дверью плескалась вода канала, где-то, должно быть, разговаривали люди и щелкали затворы камер, но здесь, в треске огня, в эпицентре удовольствия и раскрашенной пошлыми звуками тишине они с дурным, прекрасно-наглым гондольером остались только вдвоем. Дженсен закрыл глаза, упиваясь пляской оранжевых спиралей на изнанке век, и ощущал мальчишку по тону. Вот он хнычет тихонько, он больше не может держаться. Вот кожа трется о кожу, потому что он — страстный, нетерпеливый, истосковавшийся как будто — тискает в кулаке свой точеный член, надрачивает яростно, открываясь перед Дженсеном покрасневшей жадной задницей. Глухой, едва слышный стук — Джаред уткнулся лбом в бордовое полотенце на деревянной грубой скамье, где день за днем стеклодув выдувает из длинной трубки прозрачных крошечных лошадок.

Дженсен дергал Джареда на себя, гнул его, читал его, искал и находил его любимые позы, давил на взмокшую поясницу, изгибая его под себя, выдувая его из дрожащего воздуха. И когда Джаред кончил, затихнув перед оргазмом, свернув разом все звуки и после швырнув их под потолок громким дробным: «Да-да-да-ой-да-а...» — Дженсен подумал, что он, похоже, понял эту мокрую, неустойчивую, совсем не фальшивую Венецию, которая больше не была для него стеклянным шаром с искусственным снегом. Шар разбился вдребезги, вон там, на полу под стеллажом — осколки.

Джаред осторожно подался вперед, развернулся гибко и содрал с Дженсена резинку.

— Эй! — возмутился было Дженсен, но поганец-гондольер задрал невинно брови, облизнул губы, сминая их языком, и шепнул:

— Хотите кончить, синьор?

Эхо шепотных слов застряло в ушах не хуже, чем романтичное чужое «нон, синьора, нон», Дженсена кружило этим «кончить», туманило голову, и Джаред не помогал совсем: сидел на краю скамьи, ровно держа длинную спину, гладил беспорядочно бедра, задницу, грудь, теребил соски, целовал живот, вертел вокруг пупка любопытным языком и покачивал, покачивал зажатый в слабой хватке член.

Окончательно охрипнув от удивления собственной реакцией, Дженсен приказал:

— Назови меня так еще.

— Как? — переспросил Джаред и потерся о лобок гладко выбритой щекой, шумно вдыхая воздух. — Синьор?

— Ох ты ж мать твою! — простонал Дженсен и, сжав щеки парня двумя пальцами, въехал членом в подставленный рот.

Джаред глотал с удовольствием, доталкивал в себя, дергая за бедра, облизывал между глотками головку, елозил языком по щелке и трепыхал выгоревшими ресницами, вскидывая восхищенный взгляд снизу вверх. С членом во рту, на фоне огня и кирпичных стен он выглядел таким изумительно правильным, таким... принадлежащим Дженсену, что картинку хотелось вырезать в памяти, выжечь, сохранить навсегда.

Дженсен ухватил мальчишку за плечо и без сил наклонился лбом к его макушке. Джаред лег на спину, увлекая за собой и поелозил, устраиваясь. Он был жилистым и неудобным, но Дженсен ни за что сейчас не встал бы на ноги.

Примерно через вечность вернулись силы и прорвалось сквозь глухую темноту тонкое «тик-так» от часов, снятых в спешке и оставленных в кармане не пойми где валяющихся брюк. Дженсен шевельнулся, и Джаред сразу выпрямился, выкрутился из-под него ужом и подошел к печи, бросил в затухающее пламя пару поленьев.

— Ты спрашивал про синдром, — напомнил он как ни в чем не бывало. — Во Флоренции.

— Ага, — лениво согласился Дженсен и перевернулся на спину, закинул за голову руки.

Лежать на скамье было приятно-жестко, позвоночник, вечно спресcованный, сдавленный в офисном кресле сейчас распрямлялся с томительным гудением. Спина отдыхала, и все тело до сих пор звенело воспоминанием об оргазме. Джаред сел рядом и бесцеремонно начал перебирать волосы Дженсена длинными пальцами.

— Я в колледже учил итальянский, мне жутко нравилось. Парней на него в клубах снимал, — Джаред хохотнул, а потом стал приглушенно-серьезным. — Приехал поработать от турфирмы, сопровождал туристов. Первый раз попал во Флоренцию. И, знаешь, до долбаного головокружения, чуть не до глюков прорубило. Выхожу из Палаццо Питти, и ноги трясутся, едва до газона дополз посидеть-подышать. Туристам моим ничего, а меня кроет и кроет. Не верится, понимаешь? Я никогда особо не въезжал в искусство, да и сейчас, честно, не въезжаю. Но ведь оно до нас было. Вот такое, охуенное, да? Живое. Смотришь — а оно движется на картинах. Ворс, ткань, лица. Другие рожи совсем. И архитектура. Камни. Как будто тогда был смысл, а сейчас проебался куда-то. Не знаешь куда, а?

Дженсен поднял руку и наклонил к себе Джареда за шею, поцеловал горячий рот, соленый, терпкий.

— Я маркетолог. Нас смыслу в принципе не учат.

Подстебнул вроде, а стало холодно, и хоть вставай и корми огонь в чужой стеклодувной мастерской.

— Ты не подумай, я не из тех, кто там... за старину. Ну, не знаю. Мне тут просто хорошо. У меня снова от тебя стояк, ты прости, — Джаред смущенно улыбнулся, хитрющий ебаный манипулятор.

Дженсен подтянул себя повыше и закинул руку над головой, провел по прохладному бедру Джареда, нырнул ладонью к паху, обхватил и правда уже готовый бархатистый ствол.

Над головой громыхнуло, будто уронили лист железа, и вслед раздалась яростная ругань на итальянском. Женщина молотила слова, стреляла ими и — Дженсен был уверен — размахивала руками, как мельница.

— Дело плохо, сматываемся! — подкинулся Джаред и начал носиться по мастерской, собирая одежду.

Перед тем как выкатиться за тяжелую зеленую дверь, Дженсен бросил пятьдесят евро в стоящую на табуретке возле печи тарелку для чаевых стеклодуву. Жалко же, пять лошадок.

Ботинки пришлось надевать уже в гондоле, пока Джаред торопливо отчаливал от крыльца с подводной лестницей. Он проплыл пару обшарпанных домов и рассмеялся громко:

— Люциано получит сегодня вечером! Его жена собиралась спускаться в мастерскую, искать следы измены.

Дженсен растянулся на дне гондолы, так чтобы видеть силуэт Джареда на корме. Небо напиталось чернильной синевой, вокруг мостов засияли огни, окошки зажглись теплым электрическим светом.

— А знаешь, твои уже на материке давно, тебе со мной придется возвращаться, — негромко заметил Джаред.

Возвращаться? Дженсену отчетливо хотелось, чтобы его забыли на дне гондолы и оставили на ночь качаться на волнах в узком канале под кружевным мостом.

Джаред зафиксировал гондолу возле очередного замшелого крыльца и спустился к Дженсену, сел рядом на корточках.

— У гондольеров бывают выходные, — сказал, наклонившись к уху, щекотной челкой касаясь лба.

— Покажешь мне свою Флоренцию, — лениво разрешил Дженсен и нашарил визитку с телефоном в нагрудном кармане мятой рубашки.

— Не надо, — мотнул головой Джаред. — Ночью у тебя в номере сам продиктуешь. Мне голос твой нравится.

Дженсен прикрыл веки, соглашаясь. С такой Венецией, пожалуй, он вполне мог бы смириться.


 
© since 2007, Crossroad Blues,
All rights reserved.