Дремлющий демон Дженсена

Автор: marina_rif

Бета: Фиолетовая Лиса

Пейринг: Джаред/Дженсен

Рейтинг: NC-17

Жанр: PWP

Дисклеймер: Все права на сериал "Сверхъестественное" принадлежат Эрику Крипке

Примечание: мат, даб-кон, лишение анальной девственности.


Полиэтилен. Первое, что видит Дженсен, разлепляя сухие веки — низкий потолок, затянутый в прозрачную пленку. Дженсен промаргивается и скашивает глаза вправо, влево. Там тоже пленка, за которой угадываются стеллажи с инструментами и автозапчастями, которые бывают в каждом гараже каждого дома Коламбуса.

Если это такая дебилоидная шутка, он превратит в кровавое месиво рожи придурков Тони и Кори. Но замерзшие яйца, натянутые сухожилия в зафиксированных над головой руках и невозможность пошевелиться говорят о том, что слабоумные приколисты из команды ни при чем. Да и не решились бы они покушаться на капитана: всему Университету штата Огайо известно, что может случиться, если сдуру пошутить над Дженсеном Эклзом.

Сердце в панике бьется под горлом, во рту сухо, не сглотнуть. Но Дженсен не парализован, это точно, он чувствует, как мерзнут ноги, чувствует унизительную обнаженность. И жуткую, никогда прежде не испытанную уязвимость — он раскрыт. Буквально: колени разведены в стороны и крепко зафиксированы.

Дженсен пытается крикнуть, но рот залеплен липкой лентой.

Он уже видел такое. В сериале. «Декстер», каждую серию, пять сезонов. Кляп, пленка, кровь и нож в грудь.

— Очнулся? Не кричи, я сниму.

Дженсен дергается от неожиданности и поворачивается на голос. От страха все плывет перед глазами, но он различает смутно знакомое лицо: лохматая челка, смущенная улыбка, ямочка на подбородке, ссадина на лбу — младшекурсник, что с самого начала семестра постоянно крутится рядом.

— Где я? Ты маньяк? — выпаливает Дженсен, стоит парню рывком отлепить серебристый скотч. Больно, и губы липкие.

Парень удовлетворенно кивает сам себе, достает из-за ремня красный блокнот, перекидывает обложку и что-то старательно записывает на первой странице.

И отвечает:

— Нет, я не маньяк. Наверное, — он улыбается.
— Что происходит? Как я сюда попал? Развяжи меня, мудло!
— Джаред. Я Джаред Падалеки, на случай, если ты не помнишь. Мы вместе учимся.
— Да хоть Сусанна! Пусти меня, я сказал!

Джаред усмехается и снова записывает что-то в блокнот.

Дженсен судорожно крутит головой. Точно, он в гараже. И пленкой тут затянуто не все, слава богу. Он голый лежит враскоряку на каком-то… кресле? Точно.

— Пить хочешь?
— Ты шизанутый? Глухой? Инвалид мозга?! Пусти меня, я сказал!
— Ты сказал, я услышал. Я отпущу тебя, не ори. Или ты хочешь, чтобы сбежались соседи, увидели тебя в таком виде, а потом по кампусу пошли разговоры?

Дженсен затихает и, прищурившись, внимательно смотрит на психопата, в задумчивости жующего нижнюю губу.

— Погоди, дам воды. Не бойся. Я же сказал. Отпущу тебя, но позже.

Джаред Падалеки — что за кретинская фамилия? — пропадает из поля зрения и возвращается с бутылкой минералки. Он подносит горлышко к губам Дженсена, и только в эту минуту доходит, до какой же степени горло ссохлось от жажды. Дженсен пьет. Ему нужны силы, чтобы вырваться. Чтобы урыть свихнувшегося урода.

— Как я сюда попал? Я был на вечеринке в кампусе…
— …по случаю победы вашей команды по плаванью, да.
— Ты тоже там был!

Воспоминания накатывают сразу. Дженсен почти не бухает, тренер не разрешает, но в этот раз выцедил за вечер пару бутылок пива. Они с Кори, Тони и Райли сидели в баре, ржали, обсуждали какую-то херню и делали ставки: даст сегодня Дженсену малютка Нэнси по случаю победы, или придется поморозиться еще пару недель, пока она прогнется. Потом он вышел на улицу, ссать хотелось жутко, а в баре «У Шелби» вечно в туалете забивался стояк. Он помнит, как стряхивал на клумбу, а потом — гараж, полиэтилен, скотч и этот… Падалеки. Маньяк-шизик.

— Ты вырубил меня?
— Укол в шею. Снотворное. Не опасно.
— Ты, блядь, больной ублюдок!
— Т-ш-ш. Ну чего ты такой шумный? Ну хочешь, я открою дверь гаража, чтоб тебе было спокойнее? Тогда твои яйца увидит вся улица. Напротив нас живет одна милая старушка, любит подглядывать в бинокль за соседями.
— Чего тебе надо? — сквозь зубы спрашивает Дженсен.

Руки затекли, и ноги, и поясница, и холодно, блядь! И жутко, до слез стыдно.

— Готов слушать? — удовлетворенно спрашивает Падалеки, кидает взгляд на часы и снова делает пометку в блокноте.
— Только быстро! — рычит Дженсен.
— Хорошо, — Джаред соглашается покладисто. — Я гей.

Дженсен закрывает глаза. Информация слишком неожиданная, ее слишком мало и она до охренения внезапна, но мозг мгновенно достраивает: да, парень маньяк, мало того, он маньяк-пидорас, и сейчас он изнасилует Дженсена.

— Небось думаешь, что я притащил тебя сюда, чтобы изнасиловать?

Колкая дрожь пронзает тело. Так, нет. Надо избрать какую-то тактику. Надо держаться за определенную линию поведения. Если шизик идет на контакт, если он готов разговаривать — надо молчать. Пусть сам расскажет, чего хочет. И чем дольше он говорит, тем больше у Дженсена шансов узнать его. Влезть в его голову, в его план. Вырваться.

— В общем-то, ты прав, — со смущенной улыбкой сообщает Джаред, и Дженсен начинает рваться, не в силах следовать своему плану даже полминуты.
— Пусти меня немедленно! Я засужу тебя, я тебя уничтожу!
— Ужасно глупо, Дженсен. Кто ж тебя после таких слов отпустит?

Собственное имя в устах чеканутого пидораса звучит почти нежно. Но надо признать: он прав. Что там в кино принято делать в подобных ситуациях? Жертвы предлагают маньяку-Декстеру любые деньги, драгоценности, дают самые невозможные обещания. Но убийцам и насильникам нужно обычно совсем другое, верно?

Падалеки снова что-то пишет в блокноте, сосредоточенно хмурясь.

— Я не стану тебя мучить… То есть… Не так, как ты думаешь. Дай договорить. Дашь?

На этом коротком «дашь» Джаред снова улыбается застенчиво, совсем по-детски. Дженсен кивает.

— Я учусь на психфаке, пишу одно исследование. Мне нужно провести эксперимент. Ты… Знаешь, сейчас все боятся говорить вслух о всякой своей… ну… ненависти. Можно нарваться на штраф, можно вылететь из института, если ругать меньшинства. Гомосексуалистов, черных. Если смеяться над инвалидами.

Джаред разговаривает спокойно и доверительно, так, будто они сидят в баре, и он делится с приятелем идеей своей научной работы. При этом он движется: обходит привязанного к креслу Дженсена по кругу, задевает рукавом толстовки колено.

— Но ты… Ты как с цепи сорван с этой темой. Не упускаешь ни одной возможности ввернуть шуточку про пидоров, цепляешься к ребятам в кампусе. Знаешь, ты прям как персонаж из какого-нибудь подросткового сериальчика про колледж, которых сейчас развелось до жопы. Брутальный капитан команды, пловец, награда для девчонок, самый крутой трахаль. И, конечно, гомофоб. Ходячий штамп.
— Когда я отсюда выйду, умник, молись, чтобы ты остался ходячим, — ласково произносит Дженсен.

Парень кладет на его колено блокнот и с радостной улыбкой записывает, судя по всему, последнюю тираду Дженсена.

— Изумительно просто. Идеально. Ты продолжай.
— Чего тебе от меня надо?! — орет Дженсен.

Нахуй. Соседи-не соседи, он свой статус восстановит за неделю, а больной мудак загремит в тюрьму и навсегда распрощается с университетом. Правильно говорил Кори: нормальные на психфак не поступают!

— Да что ж ты такой нетерпеливый, — вздыхает Джаред. — Я почти закончил. Вводную часть. И не кричи, деда дома не будет еще три часа. Это его гараж, сам я в кампусе живу. Но ты замерз, наверное? В туалет не нужно?

Вот слава богу, что Дженсену хотя бы не нужно в туалет!

— Ну и супер. Я трахну тебя, Дженсен. И тебе понравится. И ты будешь хотеть еще. Наверное, ты не прекратишь свои гомофобные нападки. Но ты хотя бы будешь знать, о чем речь. Что чувствуют те, кого ты смешиваешь с дерьмом каждый день. Каждое твое слово будет теперь относиться к тебе самому.

Джаред меняется, вся его расслабленность и смущение улетучиваются в миг. Он встает на приступку кресла, подтягивается и верхом усаживается Дженсену на бедра. Он закрывает ладонью его рот, наклоняется к лицу близко-близко и говорит, обжигая лихорадочным метущимся взглядом:

— Тебе будет хорошо, тебе будет так хорошо со мной, что ты захочешь еще.

Дженсен зажмуривается и пытается засадить маньяку головой по лбу, отличный подлый прием, противник никогда его не ждет. Но Падалеки ловко отшатывается, к тому же из положения лежа тяжело правильно выполнить удар. Рот Дженсена снова залепляет клейкая лента, поверх которой Джаред запечатывает долгий поцелуй.

Дженсен кривится весь, содрогается от омерзения. Это так тупо, так нелепо, это все не могло случиться с ним!

Джаред успокаивается, выдыхает долго, как в бассейне перед прыжком, и, наклонившись, осторожно целует Дженсена в шею. Ласково и почти нежно. От его дыхания на коже остается тепло, быстро остывающее, впрочем.

— Лучше расслабься, — немного грустно говорит Джаред. А может, Дженсену только кажется.

Конечно, да, ему все кажется! Кори с Тони подсыпали ему в пиво наркоты, и теперь он валяется где-то на полу в заблеванном сортире бара «У Шелли», и секс с малюткой Нэнси ему сегодня точно не светит.

Надо думать про Нэнси. Про ее длинные каштановые волосы, которые она заплетает в толстую косу, про ее пальцы с синим, желтым или зеленым маникюром — в зависимости от дня недели. Про ее откровенные короткие юбки, которые мечтает задрать каждый студент мужского пола, за исключением таких вот говномесов, как этот… Джаред! Бля!

Теплый поцелуй в шею становится полной неожиданностью. Дженсен думал — сейчас станет стыдно и больно, он сжимает веки, стискивает зубы, чувствуя каждую пломбу, но ебаный маньяк не покушается на его задницу: он целует плечи, шею, согревает соски дыханием, он бережно водит пальцами по голому животу, по рукам, задранным над головой, и от этого еще противнее. От омерзения Дженсена трясет, тошнота подкатывает к горлу, кружится голова, и чем хуже, тем нежнее действует Джаред. Он как девчонка, как самая, блядь, влюбленная девчонка, только он умелый. Аккуратный. Он словно бы точно знает, что в обычной ситуации понравилось бы Дженсену.

Обвести сосок, прищемить его губами, куснуть, и сразу погладить кругом живот, надавить на лобок раскрытой ладонью, нырнуть ниже, проходясь по мошонке пальцами, скользнуть пальцем туда, между задницей и членом, к самому уязвимому месту. Там… слишком приятно, слишком заводит, но не сейчас же, блядь, не сейчас!

Но все происходит — сейчас. Дженсен мычит, бьется головой о подголовник, дергается в путах, но чем сильнее он пытается вырваться, тем горячее становятся поцелуи. Падалеки не оставляет без внимания ни одного дюйма тела: гладит ребра, ласкает голени, место под коленями, бедра, ягодицы, и в ход идет все. Язык. Губы. Пальцы. Ладони. Он притирается щекой к солнечному сплетению, и единственное, чего он не касался пока — это зад. Задница и член, который предает, блядь, ведется на внешнюю стимуляцию и встает крепко только от этой гребаной щедрой ласки на все тело.

Нэнси. Или Дейзи Донован. Или Хезер, о, она просто шоколадка, Дженсен, бывало, дрочит на нее прямо во время лекций.

— О девчонках думаешь? Хочешь перетерпеть унижение? Думаешь — отмажешься потом, что, мол, это просто механическое воздействие, да? А ты и ни при чем?

Шепот маньяка на ухо заставляет вздрогнуть — мудак и тут угадывает, у Дженсена по-идиотски чувствительные мочки. Ушную раковину обводит горячий кончик языка, и Падалеки милостиво разрешает:

— Думай, Дженсен, если легче.

Поцелуй остается гореть прямо за ухом.

Когда Падалеки оглаживает напрягшиеся яйца и прижимает язык к основанию члена, стоит уже так, что на ногах поджимаются пальцы.

— Блядь, Дженсен, какой у тебя красивый член! — вдруг выпаливает Джаред, и Дженсен явственно слышит, как меняется его голос. Дыхание. Тембр.

Заткнуть уши ватой, залепить глаза любой порно-картинкой, не слышать, не слушать, как он возбужденно дышит, как гулко сглатывает, будто сам боится, как тихонько стонет, когда кладет на член Дженсена пальцы один за другим, плотно сжимая кулак.

То, что начинается дальше… Дженсен теряет чувство времени, но он рад, что его рот залеплен скотчем. В противном случае его унижение точно стало бы абсолютным.

Падалеки дрочит ему — умело, ритмично, разнообразно. Он сжимает пальцы кольцом, и от этого подступающий оргазм легкий и невесомый, щекотный слегка — его Джаред пережимает, грубо оттянув мошонку вниз. Он трет головку члена о живот Дженсена, пока весь низ не начинает гореть и яйца не сводит в предвкушении — этот оргазм Джаред давит, сжимая под венчиком до боли во всем члене. Он полирует головку сложенной щепоткой пальцев, потом — ладонью, смазанной чем-то скользким, обхватывает ствол жестко и дрочит, перекручивая кулак по спирали, отчего Дженсена начинает выгибать в кресле, и он захлебывается предоргазменным сдавленным криком, но ничего, ничего не происходит! В самый последний момент рука исчезает, и Джаред переключается: ноги, грудь, шея, мочка уха, живот, яйца, господи, господи….

Это странно, это больно: Дженсен не знал, что так бывает. Он слишком сильно хочет кончить, ему слишком нужно. Если сумасшедший насильник снимет кляп — только не это, блядь! — велика вероятность, что Дженсен предложит ему деньги, только чтобы его довели до финала. Разрешили. Позволили разрядиться.

Он тяжело дышит, пот течет по вискам, по лбу, по сжатым векам, и тут Джаред появляется в поле слышимости и хрипло бормочет:

— Ты молодец, Дженсен, так круто, ты… ты такой… осталось немного, ладно? Потерпишь? Я покажу самое интересное. Мне тоже трудно. Мне тоже.

И тут мокрый палец на фалангу ныряет в дырку. Дженсен дергается и орет беззвучно, вскидывает бедра, рвется, сжимается, но ноги разведены. Руки связаны. Он открыт, как девчонка на гинекологическом кресле.

Точно! Блядь, это оно и есть, гинекологическое кресло, Дженсен такое видел на фотках сестры, когда она ходила на обследование и прикалывалась, дура малолетняя: снимала все вокруг на айфон и кидала в Instagram.

Можно думать о сестре, о том, откуда в Коламбусе у какого-то деда в гараже взялось гинекологическое кресло, можно судорожно искать причины, рваться и задыхаться, но нет никаких шансов предотвратить происходящее. Палец Джареда гладит по кругу вход, ныряет на фалангу и остается внутри, а потом… Потом теплый рот накрывает член.

Только через несколько минут Дженсен понимает свою ошибку. Он не должен закрывать глаза, потому что тогда он остается запертым в своем теле с ненормальными, запредельными, зашкаливающими ощущениями. Из-за темноты и неспособности издать хоть звук остаются только вкрадчивые, поглаживающие, ритмичные толчки внутрь и недостаточно тесный, расслабленный плен губ.

Падалеки нарочно, он нарочно не отсасывает, как надо, снова удерживая Дженсена на самом краю, заставляя его получать кайф от любого прикосновения, касания, об ебаного пальца в заднице!

Дженсен не может сказать, когда пальцев становится два. Три. Когда в нем начинает пошло хлюпать от смазки, когда слезы скапливаются на ресницах и собственное тело начинает жить по чужим правилам, полностью прекращая подчиняться.

Теперь Дженсен сам толкается на пальцы, потому что там, внутри, так зудит, так чертовски сильно зудит, что-если-дотронуться…. Если только дотронуться. Пожалуйста. Глубже.

Нет! Блядь!

Все пропадает — рот и пальцы, и тяжесть тела, и только скрип. Шуршание. Такое знакомое, знакомое.

Дженсен в ужасе распахивает глаза, чтобы увидеть, как голый ниже пояса Джаред растягивает по своему члену презерватив. Оседлывает бедра, ложится сверху, целует залепленный клейкой лентой рот и вламывается внутрь с долгим-долгим облегченным стоном.

Джаред не движется и дышит тяжело-тяжело. Дженсен думал — он сдохнет от боли, но, видимо, маньяк-педераст расстарался и тщательно его подготовил. Помимо бешеного, крутящего внутренности возбуждения нет ничего. Хочется принимать в себя парня, принимать член, хочется держаться за эту заполненность, растягивающую, мучительную, как за единственное реальное сейчас. То, что может принести облегчение.

Джаред наклоняется и зубами сдирает скотч. Дженсен охает от неожиданности, и тут поршень в нем начинает движение. Джаред прижимает его член животом и долбится в жадное нутро, а все, что может выстанывать, выскуливать Дженсен, это:

— Еще, глубже-глубже-глубже-еще!

И тут Джаред всхлипывает и начинает говорить. Его несет, он крутит словами, режет, сбивает, бормочет, как умалишенный, больной совсем:

— Дженсен, да, боже, черт, блин, как я ждал, так ждал, какой ты, какой тесный, как хорошо в тебе, мне хорошо, так хорошо, прости меня, прости, я отчаялся, я не мог больше смотреть на тебя, не мог, я так хочу тебя, так хочу, сдохну сейчас просто, сдохну, прости меня!

И когда соленые губы касаются губ, Дженсена выгибает таким оргазмом, что уши закладывает и сознание меркнет на несколько мгновений. Он кончает и никак не может накончаться, его крутит десять секунд, двадцать, полминуты, в нем столько спермы, что Джаред соскальзывает, член дергается, и задница сжимается в ритм вокруг толстой головки.

— Ой, Дженсен, ой! — по-детски зажмурившись, тонко вскрикивает Джаред, и замирает, прижавшись потным лбом ко лбу.


***
Дженсена колотит — то ли откатом после самого длинного и самого сильного оргазма в его жизни, то ли откатом после похищения и изнасилования.

Его качает, он с трудом попадает в штанину джинсов, и вздрагивает, когда Джаред накидывает ему на плечи какой-то замызганный плед.

Они действительно в гараже, и Падалеки на самом деле привязал его к гинекологическому креслу.

— Откуда? — сдерживая стук зубов, спрашивает Дженсен.
— Дед врач, частная практика. На дому гинекологом работал много лет. Сейчас уже нет.

Надо спросить, зачем долбанутый гомосек сделал это. Надо сказать, что это не сойдет ему с рук.

— Смотри, — Джаред тянет руку и указывает пальцем на самый верхний стеллаж. Там Дженсен видит камеру.
— Что будешь делать с видео?

Нет сил даже на то, чтобы вмазать педриле и забрать запись. Предвосхищая последнее действие, Падалеки сообщает, пряча глаза:

— Видео транслируется в мою комнату в кампусе. Ты… Ты ебаный гомофоб, и ты получишь свое. Я опубликую запись, разошлю ссылку всем на твоем факультете. Разойдется по универу за час.
— Ты сядешь, Падалеки.
— Почему, а? Почему ты так? Есть причина? Пожалуйста. Я хочу знать.

Очевидно: надо бежать, надо идти прямиком в полицию, прямо сейчас. Надо к врачу, наверняка остались микротрещины, можно доказать факт анального контакта.

— Гомики… Все за права боретесь, — усмехается Дженсен. — В курсе, кто самая бесправная категория американского населения, Падалеки? Ты на психфаке у нас, социологию проходите. Должен знать.

Джаред внимательно смотрит исподлобья и теребит завязку от толстовки.

— Думаешь, ниггеры? Пидоры? Инвалиды? Дауны? Не, чувак. Белый здоровый гетеросексуальный мужик. Не существует, блядь, более бесправного человека в нашем изумительном толерантном обществе! Моего отца уволили, потому что педик, который метил на его место, мог нажаловаться в свой ебаный комитет по защите прав таких вот говномесов! Начальник обосрался от страха, не хотел обвинений в гомофобии и вышвырнул моего отца на улицу. Мы лишились дома, лишились всего! Я чудом получил стипендию! Если бы не плаванье, хуй бы меня приняли в универ! У меня сестра, мать не работает, а вы все за права боретесь! Обижают вас, блядь, уродов! Ну что? Я ответил? А теперь открой эту ебаную дверь и иди пакуй чемоданы. Жди сирены, ублюдок.

Джаред нагибается и с оглушающим скрежетом поднимает гаражную дверь.

— Спасибо, что ответил, — равнодушно произносит он в спину Дженсену. — Вещи я обязательно упакую, вот только опубликую запись.

Только в кампусе, в своей комнате, Дженсен понимает, что его плечи до сих пор укутывает мерзопакостный клетчатый плед из гаража.

***
Нэнси не дает и отправляется нахуй. Дейзи выешкивается пару дней, а затем Дженсен трахает ее три раза подряд в мужской раздевалке после тренировки. Хезер отсасывает ему перед лекцией, и Дженсен с удовольствием оставил бы ее под столом, чтобы засадить еще раз в сладкий пухлый рот через пятнадцать минут занудной бубнежки профессора Фалчука.

Эшли и Лорэн на вечеринке, Мелисса в туалете бара «У Шелби». Он не запоминает имен, и примерно через месяц такого марафона Кори говорит: «Чувак, ты повторяешься. Дейзи Донован ты уже трахал, запамятовал?»

Дженсен не помнит Дейзи. Зато он отлично помнит гинекологическое кресло, сбитый захлебывающийся шепот, ощущение сладко набухшей простаты, щедрую долбежку внутрь, теплый поцелуй сквозь скотч и обещание опубликовать запись.

Падалеки крутится поблизости, как и раньше. Он, длинный, словно шпала, мелькает как прежде на всех вечеринках, в холле кампуса, в коридорах универа, в баре. Он так же застенчиво кивает при встрече, а Дженсен так же не удостаивает его ответом. Младшекурсник, прилипала, кретин.

Поправочка: маньяк, насильник, педрила.

«Я так хочу тебя, так хочу, сдохну сейчас просто, сдохну, прости меня».

Когда? Когда он сожмет кулак? Когда появится запись? Когда каждый встреченный утырок-задрот начнет глумливо ржать в лицо? Где великое падение великого Дженсена мать его Эклза, капитана сборной по плаванью, атлета, красавца и ебаря?

Дженсен почти три недели не может дрочить, а когда пытается — под азиаток с большими сиськами — то раздражается только, убирает звук, а потом и вовсе закрывает глаза. Он кончает, поверхностно-мелко трахая себя пальцем, а потом блюет в туалете, пока Тони не возвращается с очередного неудачного свидания.

Падалеки живет на окраине студенческого городка, в недавно отстроенном, но уже замызганном кампусе.

Дженсен приходит ночью, чувствуя себя преступником, на которого охотится как минимум вся полиция штата Огайо. Как максимум — ЦРУ.

Джаред ничуть не удивляется, пропуская его в темную комнату. На нем пижамные штаны в мелкий серый горох и растянутая белая футболка с принтом группы «30 секунд до Марса». Он сонно хлопает глазами, включает настольную лампу и кивком предлагает Дженсену стул.

Вот уж хуй. Дженсен не собирается рассиживаться.

— Где твой сосед?
— Я уже полтора месяца один живу, Питер квартиру снимает со своей девчонкой.
— Чего ты ждешь?
— В смысле? А. Ты про…
— Про запись, да, говно ты мелкое! Чего тебе надо?!

Джаред трет кулаком глаза, зевает и вынимает из ящика стола блокнот с красной обложкой. Он смотрит на часы и фиксирует что-то в блокноте.

Сейчас Дженсен убьет его. Просто. Кулаком. Он знает, как бить, ему показывал двоюродный брат. Можно в горло, прямо в кадык. Джаред захлебнется, осядет на пол, начнет задыхаться, хватать недоступный воздух обветренным ртом.

Стоп.

Тут что-то лишнее. Возможно, то, что Дженсен заметил: у Джареда обветрены губы. Искусаны даже. До жесткой корки. Так не было, когда он сосал Дженсену, когда облизывал мочку, прижимался мокро к шее.

— Когда меня арестуют? — прищурившись, интересуется Джаред.

Ты, Дженсен, действительно думал, что Падалеки не задаст тебе этот вопрос?

— Когда ты выпустишь запись.
— Тогда будет поздно. Уже поздно. Ты не стал заявлять.
— А ты зажал видео.

Джаред чуть смущенно улыбается и разводит руками, мол, попался, да.

— Ты хочешь узнать, зачем я это сделал? Хочешь понять, почему ты? Ищешь причину?
— Ты что, блядь, продолжаешь свой ебучий эксперимент? Стадии принятия насилия или что за хуйню ты там изучаешь, сраный извращенец?!

Джаред медленно приближается, и все инстинкты Дженсена должны сейчас вопить: ударь. Убей. Отомсти. Убеги. Но Дженсен ждет, жадно ждет каждого шага.

— Не стану я ничего публиковать, ты же понял уже, да? Не стану. Не бойся, я… не смогу. Там же… я. И… ну. Мы.
— Нет никакого «мы»! — шипит Дженсен.

Джаред послушно кивает. А потом наклоняется ломко, будто падает, и прижимается всем телом к телу Дженсена, кладет голову ему на плечо.

— Ты… влюблен в меня? — спрашивает Дженсен, чувствуя себя ужасно глупо.
— Очень сильно, — отвечает Джаред и ничего не делает.

Он мог бы запустить под рубашку Дженсена ладонь, мог бы повернуть голову и поцеловать в шею, мог бы обнять, но он просто лежит щекой на плече, нескладный, длинный, и Дженсену до искр перед глазами хочется повернуться к нему спиной. Спустить джинсы. И выгнуться навстречу.

— У тебя был парень. До того, как отца уволили. Тебе было четырнадцать, Дженсен. Ему семнадцать. А потом все сломалось.

Шумит в голове. Надо, чтобы было страшно. Противно. Зло. Нужна ярость — белая, чистая, та, что помогает побеждать.

— Как ты узнал?
— Я маньяк-извращенец, — пожимает плечами Джаред. — Преследователь. Насильник. Гомик, педрила, мудак.
— Ты ждешь, чтобы я сам попросил?
— Не. Я просто боюсь. Сильно боюсь.

Дженсен берет Джареда за плечи, встряхивает слегка и отодвигает, смотрит ему в глаза.

— Чего боишься?
— Ошибки.

Пижамные штаны Джареда палаткой натягиваются спереди. Он переминается с ноги на ногу, даже в темноте видно, как краснеют щеки. От него пахнет сном, шоколадом и чем-то очень мужским.

— Профессор, который преподает у нас психоанализ, он… он говорит: некоторые… штуки… их не надо трогать. Будить. Теребить. Прости меня.
— Там, на кресле, — говорит Дженсен, — ты уже извинился. Дважды — это лишнее.

Медленно, очень медленно он расстегивает рубашку. Как в бассейн. С трамплина.


 
© since 2007, Crossroad Blues,
All rights reserved.