Лихой Скиталец: проклятый путь

Автор: marina_rif

Бета: sige_vic, Addie Dee

Пейринг: Джаред/Дженсен

Рейтинг: NC-17

Жанр: романс, экшн, АУ

Дисклеймер: Все права на сериал "Сверхъестественное" принадлежат Эрику Крипке

Примечание: Написано на мультифандомный аукцион на арт Вонг.
По заявке Addie Dee, Вонг, lismar, Бродяга69, Би, Kahel, Kpo


Глава первая
Причина скитаний


Мое имя — Дженсен Росс Эклз, и как бы ни сложилась в дальнейшем судьба, в финале меня все равно ждет виселица. Конечно, в том случае, если я попаду на родину.

Поэтому теперь, в нынешнем 1725-м году, я берусь за перо, чтобы со всей болезненной откровенностью рассказать тому, кто после моей возможной гибели найдет этот дневник, о мотивах моих поступков и череде событий, приведших меня на борт бригантины «Лихой Скиталец».

Мысленно я возвращаюсь к тому времени, когда я жил с семьей в Бристоле и владел небольшой врачебной практикой, которую посчастливилось открыть с финансовой помощью моего дяди по возвращению из Эдинбурга, где я обучался медицине.

Мне исполнилось двадцать четыре года, и мать с отцом мечтали о достойной девушке, на которой я мог бы жениться, чтобы получить любовь и заботу, а заодно поправить наши денежные дела. Мне же не хотелось торопиться с женитьбой, и, поскольку я принял решение доверить бумаге мои самые страшные тайны, признаюсь прямо: женский пол совершенно не привлекал меня. В ранней юности я убеждал себя, что просто несколько заторможен в развитии по сравнению с моими сверстниками и жадный интерес, влекущий за собой глупейшую робость перед девушками, скоро настигнет и меня. Но вскоре обманываться стало куда сложнее. В пятнадцать лет я нашел в кабинете своего дяди «Декамерон» — спрятанный на самой нижней полке, в глубине. Пока гости веселились в общей зале, я укрылся за большим письменным столом и взахлеб прочитал несколько новелл.

Пожирая глазами развратные строки, описывающие самый интимный контакт с женщиной, я вдруг отчетливо понял, что меня дожидается ад. За те картины, что рисовало распаленное воображение, меня следовало казнить сразу же: я, совестно сказать, видел себя на месте женщины, которую ласкает мужчина. Я хотел быть тем, кто касается мужского тела, я до головокружения хотел разомкнуть губы и взять ртом толстый набухший ствол. При этом мне претила мысль на самом деле превратиться в женщину, я желал оставаться собой.

Позже я приобрел эту книгу на развале в порту и спрятал в своей спальне под половицу. Только покинув родной Бристоль и отчалив в Эдинбург, я решился поддаться пожирающей изнутри страсти. Моего первого любовника я нашел в портовой таверне, заплатив за ночь в грязной каморке половину из того, что родители дали мне в дорогу. В ту ночь я не меньше шести раз оказывался в раю и столько же раз летел в преисподнюю, когда вся тяжесть неизбежных последствий осознанием наваливалась на меня. Но остановиться я уже не мог.

В Эдинбурге я тратил все силы на учебу, пытаясь заглушить наукой постоянное нездоровое желание, но оно все равно жгло изнутри, заставляло фантазировать о ночи, проведенной в крепких мужских объятьях, о мужском вкусе на моих губах, о распирающей, сладкой тяжести внутри меня.

Я слишком боялся дурных болезней и не ходил больше в порт, мучаясь в одиночку, пока однажды мой отчаянный взгляд не столкнулся с таким же взглядом одного голландца со старшего курса. Забыв об осторожности, мы пару лет встречались тайком в лесу, в гостиницах и на постоялых дворах, пока мой любовник не уплыл домой.

Вернувшись в Бристоль и получив практику, я перестал зависеть от семьи, однако и сестра, и мать с отцом постоянно твердили мне о женитьбе и принятом в обществе статусе. Эти разговоры пугали меня и вызывали глухое раздражение, я отдалялся от родных, посвятив себя полностью работе. Жил я в комнате, которую оборудовал над кабинетом, и пару раз в месяц пользовался услугами мальчиков-почтовиков, которые в Бристоле, как и повсюду в Англии, объединяли доставку посылок с торговлей своим телом, возмещая несчастным вроде меня отсутствие в нашей славной стране содомитских борделей. Конечно, мне гораздо чаще хотелось трогать мужское тело, признаться честно — мне хотелось всегда, я тосковал по своему голландцу, но боялся даже написать ему. Ночами я лежал в кровати без сна, утыкаясь лицом в подушку и представляя, что подо мной не холодная простыня, а тепло любящего мужчины, жар человека, который так же хочет меня, как я — его. После таких ночей я ненавидел себя и все чаще боялся, что правда каким-то образом выплывет наружу. Словно воочию я видел, как иду на казнь за содомию и моя семья остается опозоренной на все времена.

Учитель фехтования в медицинской школе часто поговаривал: чем больше вы боитесь, тем сильнее притягиваете к себе горести. Не думайте о плохом, не поддавайтесь страху, и тогда вы не будете знать поражения!

После я часто вспоминал его слова. Возможно, своими мыслями я сам навлек на себя беду, но даже в самом страшном сне я не мог представить, что моя младшая сестра Маккензи станет причиной моей сломанной жизни и растоптанной карьеры.

В тот день я совсем потерял счет времени. Питер, мальчишка-почтальон, которому я платил за постельные услуги и с которым больше всего любил проводить время, никуда не торопился и даже позволил мне уложить себя в постель и сесть сверху. Я наслаждался его крепким телом, я плавился, как свеча, на его члене, а он сжимал пальцы на бедре и двигался так жестко, что я кричал бы, не затыкай его ладонь мой рот.

И тут я услышал женский пронзительный вопль.

Я повернул голову, и сердце мигом замерзло в груди. Я оцепенел, я подавился собственным языком, глядя на свою сестру, которая замерла на пороге спальни совершенно белая от ужаса. Не меньше минуты мы просто смотрели друг на друга, а потом она с непередаваемым выражением брезгливости на лице выскочила из комнаты.

Я ринулся за ней, натягивая на ходу брюки и рубашку. Удивительно, как мне удалось не упасть на лестнице и не сломать себе шею. Пользуясь тем, что платье не позволяло сестре быстро бежать по ступеням, я нагнал ее у самой двери.

— Умоляю, Маккензи, я умоляю тебя, не говори никому!

Она кричала и вырывалась, она не смотрела мне в глаза, и я, сам не понимая, что делаю, рухнул перед ней на колени, обхватив за ноги. Я сбивчиво бормотал, пряча лицо в ее юбках:

— Меня казнят, сестра, меня казнят, мне введут в анус раскаленный прут, прошу тебя, пощади! Не говори никому, молю тебя, Маккензи, не говори!

Сестра перестала вырываться и стала плакать, она повторяла за мной, и мы вторили друг другу, не в силах остановиться:

— Тебя казнят...
— Меня казнят, казнят...
— Это позор, Господи Боже...
— Пощади!
— Какой срам, Боже мой, какой срам!

Наконец, справившись с истерикой, мы оба успокоились, и сестра отшатнулась от меня, как от чумного.

— Я сейчас пойду домой, — сказала она, и ее голос охрип от слез, — а ты подумай, что будешь делать.
— Делать? — ошарашенно переспросил я, поднимаясь с колен и едва держась на ногах.
— Да, Дженсен. Ты знаешь, нам нужны деньги. Родители думают выдать меня замуж за кузена Эдгара.
— За этого кривозубого рябого дурака?! — закричал я.
— Именно. Думаю, и мне, и тебе, и семье будет лучше, если ты продашь практику, пожертвуешь родителям вырученные средства и исчезнешь. Если твой ужасный позор вскроется, ты попадешь на виселицу, а порядочные люди не будут иметь дела даже с моими внуками.

Я без сил привалился спиной к косяку и с трудом мог вздохнуть. Моя собственная сестра хотела полностью меня уничтожить. Заставить скитаться. Забыть о жизни, которую мне худо-бедно удалось наладить. Но она же дарила мне возможность остаться в живых. Если подумать, отправиться странствовать — не самая высокая плата за шанс избежать жестокой, унизительной прилюдной казни.

Я посмотрел во все еще покрасневшие от слез глаза моей сестры и медленно кивнул.

Преодолевая отвращение, она все же протянула руку и погладила меня по щеке, теребя при этом золотой крестик на шее.

— Не сердись на меня, Дженсен. Все равно ты знаешь — ничто теперь не избавит тебя от адских мук. В другом мире тебе уготованы вечные страдания, и я буду молиться за твою душу.

Я отступил в сторону и высоко поднял голову. Внезапно я ощутил себя свободным. Я был смертником, был ходячим мертвецом и знал, что не найдется никого, способного мне помочь.

— Твои молитвы не спасут меня, Маккензи. Дай мне две недели. Я закончу дела, оформлю все бумаги. А затем уйду служить на флот. В море нужны врачи, а я неплохо переношу качку.

Она поджала губы, сухо кивнула мне и, не прощаясь, вышла за дверь. Больше я никогда ее не видел.

Все бумаги и доверенности на пользование моими сбережениями я отправил с поверенным. Мне было тяжело заходить домой и разговаривать с родителями, обманывать их, глядя в глаза. В письме, приложенном к бумагам, я написал, что ощутил призвание служить на флоте и тягу к морским путешествиям. Выразив надежду на то, что когда-нибудь мы встретимся, я признался им в вечной любви и тепло попрощался.

Вот так я и попал корабельным доктором на торговое судно «Елизавета 1696». Я ходил на «Елизавете» целых два года, когда у берегов Испании его захватила пиратская бригантина «Лихой Скиталец», которой командовал Бешеный Джей Ти — несокрушимый и самый безумный пират по мнению отъявленного негодяя боцмана Бивера, Меченого Джима.



Глава вторая
«Лихой Скиталец» и его устрашающий капитан


Томас Юстон, капитан «Елизаветы 1696», был трусом, да к тому же редкостным скрягой. К трагическим событиям привела его жадность. Мы часто спорили с ним о безопасности наших походов: я пытался убедить капитана Юстона в необходимости оснастить «Елизавету» кормовыми орудиями, чтобы в случае нападения отбиться от пиратов, но он не слушал меня. Любыми способами он стремился увеличить грузоподъемность судна и уменьшить экипаж, а пушки весили немало и стоили недешево.

Капитан зря надеялся на защиту военного флота. Летом 1722 года мы столкнулись в открытом море с «Лихим скитальцем» — пиратская бригантина пристроилась к нам в кильватер, догнала «Елизавету» и, встав борт к борту, обстреляла из пушек.

К началу боя я находился внизу, в каюте, принимал роды у жены торговца, который арендовал наше судно для перевозки английской шерсти. Когда раздался пушечный залп, женщина закричала от страха и боли, и я увидел головку младенца. Приняв его на руки, я перерезал пуповину, накрыл ребенка и роженицу одеялом и, примкнув штык к мушкету, выскочил на палубу. Но все уже было кончено.

Корма к корме с «Елизаветой» стояла пиратская бригантина под развевающимся «Веселым Роджером». Пираты взяли нас на абордаж, борта кораблей были сцеплены «кошками». Трупы на скользкой от крови палубе, щепки от сломанных мачт, запах пороха, дым — да еще в моих ушах продолжали звучать детский плач и женский крик. Я понял: вот и мой конец. Наверное, даже в море это — довольно неординарный антураж, чтобы отправиться в объятья к морскому дьяволу, но я не испытывал страха. Должно быть, после того как сестра застала меня в постели с мужчиной, я потерял способность бояться. Моя жизнь была насмешкой над естеством и законами божьими — смерть в бою стала бы для меня незаслуженным подарком. Перехватив мушкет, я рванул к корме, откуда слышались голоса.

И тут меня окликнул наш квартмейстер:

— Доктор Эклз, берегитесь!

Я развернулся, и откуда-то сверху на меня прыгнул здоровенный пират, размахивая кривой саблей. Я сам не понял, как принял его на штык, проткнув живот. Следующего пирата мне удалось снять выстрелом, но перезарядить мушкет я уже не успевал. Крутанувшись на месте, я увидел еще троих, приближающихся ко мне с разных сторон, и, не дожидаясь нападения, ринулся на ближайшего в рукопашную.

На мое счастье, у пиратов не оказалось огнестрельного оружия, и мне удалось продержаться примерно минуту против трех озверевших негодяев, прежде чем на голову мою опустилось что-то тяжелое и глаза заволокла черная пелена.

Не знаю, сколько я провел без сознания, но когда очнулся, понял, что не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. Я заморгал, привыкая к свету, и огляделся: палуба передо мной принадлежала не «Елизавете», меня перетащили на чужой корабль. Детский плач раздавался с воды, перекрываемый руганью и проклятьями моряков. Я рванулся из пут и понял, что привязан к фок-мачте.

— Тише-тише, доктор! Вы ничем уже не поможете своей команде, — прозвучал у меня над ухом хриплый пропитой голос.

Я повернул голову и увидел стоящего рядом с собой пирата с изуродованным сабельными шрамами лицом, два самых крупных из них образовывали на щеке крест. На голове пирата красовалась повязка из обрывка пестрой шелковой ткани, обнаженные руки покрывали татуировки, но жилетка из арабской золотой материи была аккуратно застегнута на все пуговицы. В спутанной его бороде я разглядел несколько косичек с вплетенными в них ракушками, бусинами и, кажется, человеческими зубами. Позже я узнал его имя — Джим Бивер, он служил на «Лихом скитальце» боцманом.

Пират нехорошо ухмыльнулся мне, показывая собственные прореженные зубы — последствия цинги, вне всякого сомнения.

— Что вы делаете с этими людьми? — спросил я, силясь рассмотреть своих товарищей за бортом. — Среди них женщина и грудной младенец, неужели вы дадите им умереть?!

И в этот момент раздался взрыв. Я кожей почувствовал жар огня и с ужасом увидел, как сгорает наша доблестная «Елизавета», бывшая моим домом два долгих года.

— Ты думаешь, мы совсем безбожники, парень? Женщина на корабле к беде, да и парни начнут грызть за нее глотки. С божьей помощью доберется твоя команда до берегов Испании, нам лишний грех на душу ни к чему.

К пирату с крестом на щеке подбежал молодой парень, должно быть, юнга. Одетый в красные арабские шаровары и мой собственный камзол! Только теперь я ощутил, как пронзительный морской ветер треплет широкие рукава моей рубашки. Юнга затараторил, подобострастно глядя на пирата, с которым я беседовал:

— Мистер боцман, мистер боцман! Мистер Меченый Джим! Капитан Джей Ти велел отчаливать.

— Шевелитесь, тюремные крысы, отплываем! — гаркнул боцман, а потом глянул на меня с нездоровым весельем и зловеще подмигнул.

Пиратская команда вокруг меня забегала, каждый занялся своим делом, кто-то выкрикивал команды, палуба качнулась под ногами, а я мог только смотреть на пылающие паруса «Елизаветы» да гадать — почему я не убит? Почему я здесь, привязан к мачте, а не спущен на воду в хилой шлюпке, возносящий к небу молитвы об удаче и правильном ветре?

— Что станет со мной?! — крикнул я в спину Меченому Джиму, и тот обернулся тотчас. Пират ответил, зияя дырками между желтых зубов:
— Тебе повезло, доктор. Тебе чертовски повезло. Поступай, как тебе велят, и не зли капитана — такой теперь у тебя будет кодекс, если хочешь сохранить свою шкуру. Бешеный Джей Ти не любит умников.

Они удалились, и пиратская бригантина, развернув паруса, на попутном ветре легко тронулась прочь с места преступления, оставляя за кормой тонущий сгоревший остов ограбленного судна.

Я потерял счет минутам с нападения на «Елизавету», не знаю, сколько я провел времени, привязанный к фок-мачте и дрожащий от пронизывающего ветра. «Лихой Скиталец», несмотря на нагруженность трюмов, шел по ветру быстро и ловко, каждый в команде выполнял свою работу. Среди пиратов царило радостное оживление, то и дело кто-нибудь из матросов, пробегавших мимо, подмигивал мне дружески, словно очень рад моему присутствию на корабле.

Я размышлял о том, что сказал мне Меченый Джим. Ранее я никогда не слышал о Бешеном Джей Ти, капитане разбойничьего «Лихого скитальца», поэтому представлял его таким, каким описывали очевидцы известного пирата Эдварда Тича по прозвищу Черная борода: для запугивания противников тот надевал шляпу, из-под которой торчали фитили, и казалось, что он дышит огнем. По разным рассказам, у Черной бороды то была деревянная нога, то не было.

Сейчас воображение рисовало мне побитого жизнью и морем сурового убийцу с устрашающей косматой бородой. Его треуголку украшало огромное красное перо, а на шее висела золотая цепь с бриллиантовым крестом.

Когда пробило восемь склянок и матросы по команде квартмейстера стали собираться на палубе, я вполне приготовился узреть зловещую фигуру капитана, похожего на Сатану, поднявшегося из самой преисподней.

Команда выстроилась на палубе, и я насчитал пятьдесят семь человек, одетых в самую разномастную одежду. Некоторые держались обычной матросской формы: широкие штаны до лодыжек, льняные рубашки да серые или синие куртки. Другие же щеголяли в самых экзотических нарядах: цветных арабских туниках, жилетах из богатой ткани, шелковых камзолах на голое тело. Почти все были босы, у многих моряков один глаз закрывала черная повязка. Впрочем, я заметил, что не все пираты носили подобные повязки на глазу — у юнги, нагло укравшего мой камзол, пока я оставался без сознания, такая повязка болталась на шее, а оба глаза его выглядели совершенно здоровыми.

Повинуясь окрику квартмейстера, пестрая шеренга морских разбойников замерла, и я услышал за спиной ясный, громкий, молодой голос:

— Поздравляю, джентльмены! Вы славно поработали сегодня!
— Ура капитану! — взревели матросы, и их предводитель неспешной расслабленной походкой вышел в центр палубы.

До того момента я думал, что ничего не боюсь. Я знал, что мой путь назад проклят, впереди ждет неминуемая кара, а значит, здесь, в этом мире, мне страшиться больше нечего. Ведь что стоит угроза пыток, возможность лишиться конечности в бою или опасность заболеть лихорадкой и угаснуть в мучениях по сравнению с вечным пламенем преисподней?

Но когда я увидел капитана «Лихого скитальца», яростного пирата по прозвищу Бешеный Джей Ти, сердце мое ухнуло прямо в пятки. Разом я осознал, что мой ад на земле — ад, от которого я сбежал в море, спасаясь от которого покинул навсегда семью и любимый дом, — тот ад вернулся. Потому что я не мог оторвать глаз от высокой, статной фигуры капитана, не мог перестать разглядывать его гладко выбритое, загорелое, молодое лицо, не мог не наблюдать за тем, как стихающий, уставший соленый ветер играет его каштановыми волосами, выбивающимися из-под морской треуголки.

— Должен ли я огласить правила дележа, джентльмены, или вы все, все, кто подписывал наш пиратский договор, помните что вам причитается?
— Помним... — на этот раз хор голосов звучал вовсе не так стройно.

Капитан медленно растянул губы в радостной ухмылке, и вот так, весело скаля зубы, он оглядел каждого пирата долгим внимательным взглядом. Каюсь, в этот момент у меня по спине пробежал холодок. Ничего хорошего не сулила матросам улыбка Бешеного Джей Ти, казалось — он видит насквозь каждого.

Я же почувствовал такое головокружение, что только веревка, приковывающая меня к мачте, не позволила мне упасть.

Ужас и презрение моей сестры, заставшей мужчину в моей спальне, все два года стояли перед моим внутренним взором. На море я не располагал возможностью искать близости с кем-либо, а в портах сторонился кабаков и таверн, предпочитая отсиживаться на судне, пока остальные члены команды бедной, ныне сгоревшей «Елизаветы» веселились на суше, пили и развлекались с женщинами.

Правду говоря, где-то в глубине моего сердца теплилась надежда. Я надеялся, что, если буду усердно молиться каждую ночь, если буду соблюдать чистоту и не искать встречи с пороком, то получу хотя бы иллюзорный, крошечный шанс на спасение моей бессмертной души.

Теперь же я осознал, насколько глупыми и тщетными оказались все мои попытки заглушить естество. Меня влекло к капитану с такой силой, что я едва мог сдерживать стон. Замерзший, плененный, выставленный на обозрение толпы беспринципных необразованных мерзавцев, я все равно хотел коснуться губ капитана, обветренных в бесконечных плаваньях, хотел прильнуть к его груди, вдохнуть его запах, прижаться пахом к паху, забыть себя, раствориться в ощущении сильного, опасного, жестокого мужского тела под руками.

Но Бешеный Джей Ти, казалось, совсем не замечал меня. Он перекинулся веселым взглядом с боцманом Меченым Джимом, стоящим по правую руку от него, и пошел вдоль строя матросов, пристально глядя в глаза каждому. Пираты тушевались под его ехидным, острым взглядом, отворачивались, глядя в пол и переминаясь с ноги на ногу.

Капитан был высок, как же он был высок! В Эдинбурге я встречал парочку голландцев подобного роста, впрочем, не сомневаюсь — и они уступали Бешеному Джей Ти. Сильное стройное тело капитана облегала простая льняная рубаха, синий жилет и суконный военный камзол. Сабля позвякивала на поясе в ножнах. Ноги были босы, и я прилип взглядом к отдраенной, просмоленной палубе, которая скрипела при каждом его шаге.

— Под нашим соглашением стоят ваши подписи, господа! Каждый пират на этом счастливом судне знает, кто получает двойную долю добычи, кто — полторы доли, кто — долю. Отвечайте мне, мистер Курт Фуллер, знает ли ваша команда, за каким барышом она выходит в море?

Лысый как коленка Курт Фуллер, квартмейстер, бодро отрапортовал:

— Знает, мой капитан!
— А известны ли вашим матросам условия наказания за воровство, трусость или дезертирство?
— Вызубрили получше «Отче наш», мой капитан!

Бешеный Джей Ти кивнул энергично и радостно, будто бы услышал лучшую новость на свете, и, развернувшись на пятках, шагнул к низенькому пирату в застегнутом на все пуговицы красном бархатном камзоле. Остановившись подле, капитан согнулся почти пополам и весело заглянул в глаза пытающемуся скукожиться до невидимых размеров моряку с маленькими глазками и редкими волосами, торчащими седыми клоками то тут, то там на круглом черепе.

— Винсент Гейл, если не ошибаюсь? Кислый Вилли?
— Т-т-так т-точно, капитан! — простучал зубами пират в красном камзоле, и в ответ Бешеный Джей Ти громко и счастливо расхохотался.
— «Т-т-так т-точно, капитан!» — передразнил он, и в строю матросов послышались редкие смешки, которые, впрочем, тут же смолкли.

Капитан сощурился на вечернее заходящее солнце, вдохнул полной грудью ветер и потянулся. И спросил как бы между прочим:

— Мистер Кислый Вилли, клянусь морскими чертями, я видел вашу подпись в нашем пиратском договоре. Скажите, милейший, мои глаза меня не обманывают?

Кислый Вилли затрясся так, что едва устоял на ногах.

— Отвечай своему капитану, гнида! — рявкнул Меченый Джим, и Кислый Вилли заорал тоненьким голоском:
— Я подписывал, да, стоит, моя подпись стоит, капитан!

Бешеный Джей Ти скорбно покачал головой, разом погрустнев. Ветер выл в парусах, скрипел такелаж, но при этом казалось, что вокруг бригантины повисла зловещая тишина: никто из команды не произносил ни слова и даже, кажется, не дышал.

И тут капитан выхватил саблю и одним взмахом распорол красный камзол Кислого Вилли снизу и до самого ворота. На палубу с веселым звоном посыпались золотые пуговицы, которые перевозили торговцы в трюме «Елизаветы».

Вилли рухнул на колени перед капитаном и стал хватать его за ноги. Он выл и размазывал сопли по лицу, его совершенно невозможно было понять, но, кажется, он твердил о том, как его попутал дьявол, и во всем виновна та женщина, Мэри Энн, которая ждет его на Тортуге.

Матросы шумели, ругались непотребно, требовали казнить предателя и вора. Лысый квартмейстер с трудом удерживал свою команду от немедленной расправы.

Капитан сплюнул прямо в залитое слезами, запрокинутое лицо Кислого Вилли и спросил у команды громовым голосом:

— Виновен?!
— Виновен! — единогласно грянули пираты.

Бешеный Джей Ти выбросил вверх саблю, и на корабле вновь воцарилась гробовая тишина.

Капитан не улыбался больше. Квартмейстер дал указание, и несчастного, опьяненного любовью к неизвестной мне Мэри Энн, схватили и привязали к соседней мачте.

— По нашему обычаю за воровство и предательство своих товарищей мы должны высадить мистера Винсента Гейла на необитаемый остров револьвером, заряженным одной пулей. Но Кислый Вилли — единственный кок на нашем корабле. И я готов признать, его стряпню можно жрать, не рискуя отравиться. Поэтому я вношу предложение. Дать Кислому Вилли другое наказание.

— Нет! — вскричал связанный пират, но капитан теперь обращал на него внимание не более, чем на меня.
— Килевание. Думаю, это достойная кара за предательство своих товарищей. Мы привяжем камень к ногам мистера Винсента Гейла и протащим его под брюхом нашего «Скитальца». Надеюсь, мистер Гейл выплывет, и у нас снова будет кок. Голосуем!
— Голосуем! — подхватил квартмейстер, и я увидел, как побелели пираты.

Но, несмотря на явный страх и внезапно возникшую жалость к Кислому Вилли, пираты неохотно поднимали руки, отдавая свои голоса за страшное наказание.



Глава третья
В заточении


То, что случилось после, я не мог бы объяснить сам себе. Возможно, я слишком сильно разозлился на себя, на свою сущность, и решил найти быструю смерть, чтобы скорее закончить мучения. Несмотря на кровожадность и жестокость Бешенного Джей Ти, я продолжал томиться, продолжал желать его всем существом, я сгорал заживо, взятый в плен порочной красотой и нечеловеческой волей капитана, которая, казалось, держала на плаву целую бригантину.

Итак, я решил покончить со всем, набрал воздуху в грудь и громко крикнул:

— К чему эта ужасающая жестокость, сэр? Лучше сбросьте несчастного в воду или перережьте ему горло вашей саблей, это будет милосерднее, чем обрекать его на долгую и мучительную смерть.

Я обвинял, я обличал сейчас того, кто имел надо мной полную власть. Того, перед кем трепетали пятьдесят семь взрослых вооруженных мужчин, большинство из которых было существенно старше своего предводителя. Я надеялся только, что этот Дьявол, явившийся, чтобы искушать мое тело и уничтожить мою душу, собственноручно казнит меня за дерзость. Пусть он коснется меня хотя бы своей острой саблей, я все равно не заслуживаю иного прикосновения.

Но я заблуждался. О, как же я заблуждался, когда думал, что буду сейчас корчиться, пришпиленный клинком к мачте, как бабочка в коллекции зоолога.

Под пронзительный свист и окрики пиратов, возмущенных моей выходкой, под добродушный хохот боцмана Бивера, Бешеный Джей Ти медленно развернулся и очень серьезно взглянул на меня. Я думал, что хуже некуда, чем разом влюбиться в самого отъявленного мерзавца, которого я только встречал на своем пути, но увидев его глаза — темные, беспокойные, цвета непокорного, штормящего моря — я окончательно потерял голову. Теперь капитан смотрел на меня, он меня видел, а я тяжело дышал и до боли вжимался спиной в просоленное дерево мачты, внутренне молясь лишь о том, чтобы он не понял причины моего состояния, чтобы списал все на страх.

Капитан неторопливо, как бы нехотя начал приближаться ко мне, на ходу снимая камзол, который услужливо принял боцман. Я ждал, когда же пират остановится, но он все приближался и приближался, пока не оказался ко мне вплотную, так что я смог разглядеть каждую трещину на его губах, каждую ресницу. Я ждал, не опуская глаз, не молясь, не страшась смерти. Сейчас я мог только негодовать от никчемной жестокости капитана и сдерживать страстный трепет из последних моих сил.

Бешеный Джей Ти нагнулся ко мне, и я смог вдохнуть полной грудью его терпкий, неожиданно теплый аромат — запах ветра, кожи, корабельной смолы и грога. Одним ловким, незаметным движением он извлек из рукава лезвие опасной бритвы, и я решил, что он хочет устроить представление для команды, эффектно перерезав мне горло. Но капитан снова поразил меня и заставил дрожать вовсе не от страха.
Он отвел в сторону полу моей рубашки и резким движением лезвия срезал нижнюю пуговицу. А затем следующую, раздевая меня на глазах своих разбойников. Я вспыхнул, уши от стыда горели огнем, но это было еще не все испытание.

Капитан оперся рукой о мачту у меня над головой и вдруг, совершенно без предупреждения, провел языком по моей щеке снизу вверх, закруглив движение у самого виска.

Не знаю, как я остался в сознании. Я весь сгорал в пламени и, кажется, начал оседать в своих путах. Одно правильное касание внизу — и я затрясся бы всем телом, сдался бы, излился и, вероятно, умер сразу от унижения и бесполезности борьбы с самим собой.

Капитан милосердно отстранился, деловито чмокнул губами, как будто смаковал незнакомое блюдо, и огласил на весь корабль:

— Честный человек! Это вкус честного человека, джентльмены! Поздравляю, наш пленник настолько совестлив, что сможет спасти парочку наших заблудившихся во тьме и грехе душ!

Грохнул взрыв смеха, пираты хохотали, держась за животы, кто-то катался по палубе, дрыгая ногами, но мне почудилось, что всех слегка отпустило от облегчения. Каждый, казалось, благодарил мысленно бога за то, что капитан больше никого не уличил в воровстве и вовсе переключился на чужака.

— Как вас зовут, любезный? — с легкой светской улыбкой, не могущей, конечно, никого обмануть, обратился ко мне капитан.

Я с трудом выровнял дыхание и ответил, глядя, как я надеялся, с презрением и бесстрашием на Бешеного Джей Ти:

— Меня зовут Дженсен Эклз, капитан.
— Правильно ли я понимаю, мистер Эклз, что вы служили доктором на суденышке, которое так удачно встретилось нам в этих благословенных водах нынешним утром?
— Совершенно верно, капитан. Я врач. А судно, которое вы сожгли и чью команду вы, скорее всего, обрекли на смерть вместе с женщиной и грудным младенцем, звалось «Елизавета 1696», и я скорблю о его судьбе.

Капитан усмехнулся и только теперь отвел руку с опасной бритвой. Я выдохнул от облегчения, но рано. Капитан внимательно посмотрел в мое лицо, и его пытливый взгляд сполз ниже, обжигая распахнутую грудь, поджавшийся живот и — Господи Боже, за что же мне это унижение?! — штаны, очевидно натянутые в паху.

— Доктор Эклз, — почти пропел капитан, и его взгляд снова изменился, став хищным и торжествующим, — я не обману, если выскажу мнение всей команды. Вы подходите нам, доктор.
— Что значит «подхожу»? — сухо спросил я.
— Наш плотник, Растяпа Боб, сейчас выполняет на судне обязанности доктора. У него есть все необходимые для ампутации инструменты, и мои ребята всецело ему доверяют. Вот только знаете, доктор, он не зря получил свое прозвище. В прошлом месяце он по невнимательности отрезал Бухому Томми правую ногу вместо левой. И это при том, что на судне запрещено пьянство. А представьте, что было бы, найди Растяпа Боб ключ от трюма, где хранится грог? Несдобровать тогда Бухому Томми, башку бы отчекрыжил сослепу!

Пираты снова загоготали.

— Вот я и предлагаю вам присоединиться к нашей веселой и добродушной команде! Вы будете получать полторы доли добычи, а ежели вас не устроит такой расклад, что ж — мы, пираты, ценим людей серьезных профессий и будем платить вам настоящее жалование. Такое жалование, которое вам не получить на суше никогда, даже если вы будете лечить саму королеву. Кстати, доктор Эклз, откуда вы родом?

В бытность мою обычным сухопутным врачом со своей практикой я слышал от своего пациента, сержанта морской пехоты, много притчей о пиратах. Сейчас я вспомнил, как он рассказывал об обычае морских разбойников предлагать матросам с захваченного судна присоединиться к их команде. Более всего ценились доктора, им действительно обещали хорошее жалование.

Команда джентльменов удачи во главе с их предводителем ждала от меня ответа. На секунду я представил свою дальнейшую жизнь: выходить в море в компании беспринципных негодяев, лечить их от малярии и лихорадки, ампутировать их раненные в боях конечности и получать за свое врачебное ремесло монеты, омытые кровью невинных жертв. Ради моей доли богатства будут потоплены славные суда, будут замучены храбрые люди, которых высадят на необитаемый остров, отправят в хлипкой шлюпке в открытое море или заставят идти по доске.

И все это время мне предстоит подчиняться страшному, жестокому человеку, чье присутствие заставляет мои ноги слабеть, а сердце трепетать от желания и страсти. Я сглотнул шершавый комок, не дающий мне нормально вздохнуть, посмотрел прямо в глаза Бешеного Джей Ти и решительно произнес, отдавая себя на волю Бога и случая:

— Благодарю за щедрое предложение, капитан, но на моих плечах и так лежит немало грехов. Вынужден отказаться. Также я возьму на себя смелость посоветовать вам сдаться властям добровольно, и тогда, возможно, вы сможете избежать виселицы за те преступления, что вы совершили.

Не обращая внимания на глумливый гогот пиратов, я продолжил свою речь, обращаясь только к капитану, который глядел теперь на меня с любопытством человека, увидевшего на ярмарке обученную трюкам обезьянку:

— Что касается вопроса о моей родине, могу сообщить, что я из Бристоля, но вряд ли вам удастся обменять мою жизнь на золото. С семьей моей я давным-давно не имею связи, и они слишком бедны, чтобы выкупить меня. Лучшее, что вы могли сделать, это отправить меня вместе со всей командой «Елизаветы» на шлюпке. Или убить в бою.

Капитан изменился в лице. Он более не разглядывал меня, как диковинного забавного зверька, став будто бы серьезнее и печальнее. Сведенные брови выдавали волнение и беспокойство.

— Убить мы вас всегда успеем, доктор Эклз, не стоит так торопиться на встречу с морским Дьяволом. Но вы сказали «Бристоль». Возможно, вам доводилось встречать там одну семью.

— Я давно покинул родные места и не был в Бристоле два года. Но спрашивайте, капитан, я скажу вам все, что знаю.

Мы разговаривали так, словно один из нас не был привязан полуголым к мачте, а другой не крутил беспокойно в пальцах опасную бритву.

— Их фамилия, — капитан запнулся на мгновение, как будто ему трудно было произносить вслух давно забытые слова, — их фамилия Падалеки. Они негоцианты, занимались мелкой торговлей, возили из Индии чай, кофе, специи.

Я задумался, припоминая всех, с кем встречался в бытность свою нормальным человеком с нормальной семьей и профессией. Совершенно точно, моя родня никогда не имела дело с Падалеки. Впрочем...

— В Бристоле я не встречал семьи с подобной фамилией, — церемонно ответил я, — но, если мне не изменяет память, четыре месяца тому назад нашу «Елизавету» арендовал один молодой торговец с женой. Они как раз везли специи и кофе. Его звали... Джордж? Джордж Падалеки?

— Джефф, — резко поправил меня капитан, и лицо его потемнело от гнева. Я не на шутку испугался. — Джефф Падалеки, верно, доктор?
— Верно. Точно так.

Капитан стиснул пальцы на эфесе сабли и выплюнул целую тираду на непонятном мне языке. Я был уверен, что Бешеный Джей Ти ругается по-черному. Его рот кривился в едва сдерживаемой злобе, глаза налились кровью, и мне почудилось, что сейчас он взмахнет саблей и просто разрубит меня надвое, давая волю своему гневу.
Боцман в золотой жилетке подскочил к нему, но ничего не сказал, только взглянул вопросительно, предлагая, как мне почудилось, безмолвную поддержку. Впрочем, очень возможно, что Меченый Джим просто ждал приказа выбросить меня за борт на корм морским рыбам.

Но, должно быть, капитана «Скитальца» не зря называли Бешеным. Он обуздал свою вспышку гнева и боли так же быстро, как поддался ей, хотя вежливость и обходительность напрочь пропали из его речи.

— Значит, мы слишком грязны, грешны и ничтожны для тебя, доктор? — вскричал он, ухватил меня за волосы, потянул и чиркнул бритвой возле моей шеи.

Надо было читать молитву, умолять Господа простить и принять мою душу, но я оцепенел и не мог даже зажмуриться. Победный, дружный вопль пиратов привел меня в чувство.

Капитан держал возле моего лица кулак с зажатыми в нем волосами, заплетенными в косичку. Обрезанные пряди ветер тут же взъерошил и перекинул мне на лоб.

— Говоришь, твоя семья не станет выкупать тебя? Но на каждый товар найдется покупатель, дорогой доктор. Пока мы в плаванье, у тебя будет шанс передумать, а пока... Подготовьте к купанию Кислого Вилли! Пусть доктор помолится о его удачном возвращении на судно.

Бешеный Джей Ти снова обратился ко мне, на этот раз очень тихо, но я был уверен — матросы слышат каждое его слово:

— А после нашего маленького представления вы отправитесь в трюм, где я сгною вас заживо, если не передумаете принять наше выгодное со всех сторон предложение. Богатство и жизнь, доктор. Что перекроет это? Какие грехи тянут вас на дно морское, м?

Последние слова Бешеный Джей Ти ласково прошептал мне на ухо и подмигнул заговорщически, будто вовсе не было вспышки гнева, будто не грозил он мне сейчас неминуемой смертью.

Как хотел бы я в этот момент ничего не чувствовать, не видеть его лица, не ощущать влекущего запаха, не слышать хриплого, звучного, сильного голоса!
Я закрыл глаза, слушая полные ужаса вопли Кислого Вилли, которого пираты готовились протащить заживо прямо под днищем своего корабля.

Я плохо помню, что было до того, как пираты бросили меня в грязный и холодный отсек трюма своей бригантины. Память сохранила обрывки — как привязывали к каждой руке Кислого Вилли по веревке, как бросали его в воду перед кораблем, как кричал он и молил о пощаде сначала капитана, а затем своих товарищей, но Бешеный Джей Ти только смеялся весело и торопил нетерпеливо команду, будто ему предстояло увидеть лучшее театральное представление.

Когда незадачливого вора вытащили из воды с другой стороны корабля, вся одежда его была в лохмотьях, а спина кровоточила от глубоких резаных ран, полученных от ракушек, наросших на днище. Он наглотался морской воды и отчаянно кашлял, но привязанный к его ногам груз, видимо, дал возможность поднырнуть глубоко под корабль и не погибнуть. Впрочем, в условиях антисанитарии и жаркого климата несчастный имел все шансы скончаться от заражения крови.

Теперь до меня долетали стоны боли из его гамака: через сгнившие реи деревянной перегородки я видел жилой отсек трюма: там располагались пустовавшие сейчас спальные места матросов. Должно быть, пираты все как один делили наверху добычу — я слышал топот и ругань на лестнице, ведущей на палубу, и тяжелые звуки падающих мешков с разнообразным товаром, похищенным с нашего судна.
Сам я оказался заперт в тесной низкой клетке, где до меня, должно быть, пираты держали рабов или пленных с других завоеванных кораблей.

Вокруг было темно, лишь одинокий фонарь тускло светил под потолком трюма. Все дерево здесь пропиталось гнилой водой, но корабль был еще крепким, не хуже нашей «Елизаветы».

Раздался скрип ступеней, и передо мной возник боцман, Меченый Джим. Он держал в одной руке фонарь, а в другой — мой сундук с медицинскими инструментами и препаратами.

— Ваше барахлишко, доктор? Прихватили с суденышка.
— Благодарю вас, — кивнул я и непроизвольно обхватил себя за плечи: от холода меня начала бить дрожь, а стоять перед пиратом и трястись, словно припадочный, мне совершенно не хотелось.
— Сейчас принесу вам какой-нибудь одежки да жратвы заправить трюмы. Хотите жрать, доктор?

Я прикинул, чем меня могут тут накормить, и внутренне содрогнулся, но выбирать не приходилось. Одно дело — сдохнуть от удара сабли пиратского капитана, и совсем другое — долгая и мучительная голодная смерть. Судя по словам Бешеного Джей Ти, он надеялся уговорить меня примкнуть к их отряду, а значит, убивать меня пока не собирались.

— Благодарю вас... мистер...
— Мистер Бивер, сэр. Но можете называть меня Меченым Джимом, я не обижаюсь.

Пират добродушно оскалился, поставил на пол мой сундук и оглянулся на особенно громкий вопль боли Кислого Вилли.

— Необходимо продезинфицировать его раны, иначе он умрет от заражения крови, — заметил я.
— Вы добрый человек, не так ли, доктор? У вас большое сердце. А у нас всего один кок. Не хотите выйти отсюда и осмотреть бедолагу? Спасти жизнь пирату — это не противоречит вашим принципам?
— Любая человеческая жизнь бесценна, мистер Бивер. Я с радостью помогу.

Меченый Джим хмыкнул и тут же звякнул ключами. Дверь моей клетки открылась, и я, подхватив сундук, прошел в отсек к больному. Бедняга поскуливал, лежа на животе, и был весь в крови. Чтобы осмотреть его, требовалось больше света.

— Позволите? — спросил я и забрал фонарь у Меченого Джима. Тот ничуть не обиделся такой моей фамильярности, только хмыкнул в бороду.

Пока я промывал и смазывал лечебной мазью раны Кислого Вилли, боцман стоял рядом и помогал мне: держал фонарь над больным, лил воду, доставал пузырьки из моего сундука, пока у меня были заняты руки.

Когда Кислый Вилли перестал стонать и забылся сном, я разогнул спину и только теперь понял, до какой степени проголодался и окоченел. Меченый Джим любезно распахнул дверцу моей клетки, запер меня, а затем поднялся на палубу и вернулся с коричневым камзолом, кружкой протухшей воды и миской, наполненной размоченной солониной. Я настолько устал от перипетий ужасного, наполненного событиями дня, что съел всю еду, не ощутив вкуса.

Пока я ел, боцман сидел под фонарем на бочке возле моей клетки и, высунув кончик языка, царапал обломком грифеля в старой, потертой записной книжке какие-то цифры и значки. Только поев и выпив воды, я понял, что камзол, который сейчас согревал меня, я уже сегодня видел. Это был военный камзол Бешеного Джей Ти.

— Это одежда капитана? — не удержал я язык за зубами и тут же пожалел о своей трепливости: боцман подозрительно зыркнул на меня из-под бровей, но тут же снова нацепил маску доброжелательности.
— Наш капитан, доктор, удивительный человек. Знаете, вы ему по нраву. Этот камзол он просил отнести вам в благодарность за представление, которым вы повеселили его сегодня днем.

Против воли, мое сердце забилось чаще. Я придвинулся к дальней стене клетки и зарылся носом в ворот камзола. Его запах... Просоленная ткань пахла капитаном: морской ветер, дубленая кожа, корабельная смола и грог. Даже несмотря на ужасную усталость и неуверенность в моем дальнейшем существовании, я вновь ощутил иррациональное, неприличное возбуждение.

— Расскажите мне о вашем капитане, мистер Бивер! — выпалил я, не успев прикусить язык.

Боцман вновь подозрительно зыркнул, и я поспешил объяснить свое неуместное любопытство:

— Признаться, на нашем судне часто говорили про пиратов, да и в Бристоле о вас ходит множество слухов и сплетен. Я никогда раньше не встречал джентльмена, подобного вашему капитану, сэр. Мне показалось, он довольно образован?

Меченый Джим горделиво фыркнул и даже одернул свою золотую жилетку. Он пожевал губами, убрал за пазуху записную книжку и церемонно кивнул:

— Наш капитан в детстве был школяром. Он из хорошей, достойной семьи и, если захочет, может разговаривать, как книга. Он хитрее, чем морской черт, и умнее нас всех на целую морскую милю, а уж как он чует ветер! Клянусь громом, это лучший моряк, с которым мне приходилось ходить под парусами.

Похоже, боцман не просто был безгранично верен своему капитану, в его словах слышалась настоящая любовь и отеческая гордость.

— Он где-то обучался морскому делу, сэр?
— А вы, доктор Эклз, где-то обучались совать нос не в свое дело? — добродушно поинтересовался боцман и хохотнул гулко, потешаясь над собственной шуткой. — Хотите выкурить трубку? Могу поделиться табаком. Знак, так сказать, добрых намерений, знаете, как у некоторых невежественных племен. Покурят свою траву, а там, глядишь, и передумают жрать друг дружку.

Мысль о том, что Меченый Джим не понаслышке знаком с аборигенами-каннибалами, несколько поумерила мое любопытство.

— Я не курю, сэр. Позвольте последний вопрос?
— Отчего же последний? — хитро усмехнулся боцман. — С вами, доктор, болтать одно удовольствие. Когда еще удастся перемолвиться словечком с таким прекрасным собеседником. Что ж вас тревожит?
— Зачем вы здесь? Сторожите меня? Клетка добротная, деваться мне некуда.

Меченый Джим в мгновение ока оказался на ногах. Если бы он захотел — он проткнул бы меня своей саблей прямо сквозь прутья клетки. Я слышал, как тяжело и с хрипами он дышит, а его лицо в свете качающегося фонаря казалось устрашающей жуткой маской.

— Подпишите наш пиратский договор, доктор, — улыбнулся боцман, демонстрируя мне опухшие от цинги десны и сгнившие зубы, — и капитан достойно отблагодарит вас. Отказывать Бешеному Джей Ти? Наиглупейшая глупость, на которую вы могли бы решиться.

И, поцокав языком, Меченый Джим удалился, задув напоследок фонарь. Я один остался в кромешной темноте. Ничего не оставалось делать, как завернуться поплотнее в камзол капитана и лечь на сырой пол, подтянув колени к груди.



Глава четвертая
В каюте капитана


Проснулся я от звона ключей, и тут же меня за шиворот вздернули на ноги.

— К капитану, красавчик!
— Капитан вызывает, коробка вонючих костей!

Двое пиратов выволокли меня из клетки, связали за спиной руки и потащили на палубу. Пока я спал, начался шторм, и океан так сильно качал «Скитальца», что вода хлестала в шпигаты. Ростры бились о блоки, и я ухватился бы за бакштаг, если бы руки мои не были связаны. Весь корабль прыгал, стонал и трещал, как игрушечный. Меня замутило, все закружилось перед глазами, но, к счастью, пираты дотолкали меня до капитанской каюты и впихнули внутрь.

— Доставили, капитан!
— В целости и сохранности, капитан! Даже не повесился на собственных штанах.
— Мы уж думали — болтается наш совестливый господин, как клещ на ветру.

Я почти не слушал своих конвоиров, поскольку, все еще ошеломленный после грубого пробуждения, не мог оторвать глаз от капитана, развалившегося в кресле за простым письменным столом. Его торс был абсолютно голым, а босые ноги он закинул на столешницу и листал невозмутимо корабельный журнал. Плечи и живот его покрывали разнообразные шрамы от резаных и колотых ран. Происхождение некоторых рубцов я объяснить не смог бы: то ли следы от шипов диковинных растений, то ли ожоги.

Не поднимая глаз от журнала, капитан протянул руку и обхватил за горлышко бутылку отличного английского рома. Пираты притихли.

— Вы «думали», джентльмены? — уточнил он, сделав щедрый глоток, и я заметил, что бутылка почти пуста.

Матросы сконфуженно промолчали.

— Идите-ка проветрите свои задницы и оставьте меня наедине с доктором, — нараспев произнес капитан, и я только услышал, как за пиратами захлопнулась дверь каюты.

В горле у меня пересохло, голова все еще шла кругом. Чтобы немного прийти в себя и перестать таращиться на полуголого Джей Ти, я оглядел каюту. По-видимому, «Лихой Скиталец» до захвата пиратов принадлежал богатой торговой корпорации: перегородки, выкрашенные белой краской, были обиты золотым багетом, мебель из дорогих пород дерева выглядела солидно и претенциозно. Под иллюминатором стоял самый простой матросский сундук, углы его были потерты и сбиты, точно этот сундук отслужил долгую и трудную службу. Над койкой, аккуратно застланной покрывалом с пестрой индийской вышивкой, висели три мушкета, а рядом — искусно нарисованная картина в массивной раме: темный бушующий океан и крошечный остров вдалеке, у самого горизонта. Несмотря на то что остров, должно быть, олицетворял надежду на спасение от взбесившейся стихии, впечатление на меня он произвел самое гнетущее. Остров казался гибельным, страшным местом, но я допускаю, что это разыгралась моя не в меру бурная фантазия.

Я коротко выдохнул и перевел взгляд с картины на полуголого хозяина каюты.

— Добрый вечер, доктор Эклз, — поздоровался капитан и только сейчас соизволил поднять на меня полный насмешки и превосходства взгляд. Я понял, что он совершенно, безобразно пьян.
— Думаю, уже глубокая ночь, капитан, — сухо ответил я.
— Это уж как вам будет угодно, — оскалился Бешеный Джей Ти.

Он вытащил из-под стола новую бутылку рому, откупорил ее лихим привычным движением, приблизился ко мне бесцеремонно, грубо нарушая приличия, и принялся внимательно изучать мое лицо. Я нахмурился и медленно отклонился назад.

— Вижу, нынешней беспокойной ночью вы не в настроении, доктор?

Собрав в кулак последние силы, я старался не блуждать жадным ищущим взглядом по обнаженному телу капитана, но он стоял слишком близко, опаляя меня проспиртованным дыханием; стоило мне наклониться вперед, и я мог бы коснуться губами его изломанного в ледяной улыбке рта. Под языком скопилась слюна, так сильно хотел я сейчас ощутить его вкус.

— Плен, заточение в клетке и грубость матросов никак не располагают к хорошему настроению и светской беседе, — заметил я, не меняя тона.

Удивительно, но капитан тут же начал энергично кивать, как бы соглашаясь с каждым моим словом. При этом его движения приобрели размашистую резкость выпившего человека.

— Отлично понимаю вас, доктор! — с преувеличенным энтузиазмом сообщил капитан. — Вы жили в теплой каюте, плавали по морям, лечили людей, ели на завтрак свиную грудинку с яичницей, а теперь впереди тухнет свет. Что будет дальше? Пустят ли вас по доске, запорют ли розгами до полусмерти или сделают рабом, заставляя отрабатывать каждый кусок тухлой солонины? Перед вами сгустилась тьма, не так ли, доктор Эклз?

На последних словах капитан сделался жесток и серьезен, он как будто вовсе перестал меня видеть и полностью ушел в себя. Впервые я рискнул додумать до конца мысль, что капитан «Лихого скитальца» не был душевно здоров. Намного легче было считать, что он попросту напился допьяна ромом.

Я опустил глаза, собираясь с духом, и взгляд мой уперся в талисман, болтавшийся на шее Бешеного Джей Ти вместо бриллиантового креста, что я нафантазировал ранее, — крокодилий зуб на тонком кожаном шнурке. Мне вспомнились уроки средневекового искусства, что я брал в Эдинбурге. Образ крокодила трактовался в былые века как символ похотливости и сладострастия, зуб же крокодила долгое время расценивался как амулет, способствующий мужской силе.

Все эти мысли, неприличная близость ко мне обнаженного мужчины, которого я с сумасшедшей страстью желал против собственной воли, а также его последние слова изводили меня и угрожали моей стойкости.

— Простите моих ребят за грубость, доктор, — вежливо улыбнулся капитан, выходя из оцепенения и вновь демонстрируя мне идеальные манеры. Впрочем, впечатление слегка портили его внешний вид и бутылка, зажатая в руке.
— Дело вовсе не в ваших матросах, капитан, — ответил я, стараясь не морщиться от боли: веревки здорово натирали мне запястья, а выкрученные суставы жгло огнем. — Они несчастные люди, в силу своей низкой образованности не отличающие добро от зла, не умеющие обуздать собственную алчность и злобу. Но вы... Вы совершенно другое дело.

Не знаю, откуда у меня взялась смелость на обличительные пламенные речи. Я собирался сказать Бешеному Джей Ти, что он, по моим наблюдениям, человек совсем другой породы, он мог бы выбрать любой путь, но предпочел грабеж и убийство. Конечно, я понимал: я не священник и совершенно не имею права судить. Но мне действительно хотелось бы презирать человека, стоящего ко мне настолько близко, что от слабости подгибались колени.

Только капитан прервал меня со скучающей равнодушной улыбкой. Он дружески положил на мое плечо тяжелую ладонь, и я едва не взвыл от этого прикосновения — настолько оно было оскорбительно, неуместно и желанно.

— Бросьте, мой друг. Зачем, как вы думаете, я вас пригласил?
— Приволокли, вытащив из клетки — вы хотели сказать? — я попытался скинуть руку капитана, но не преуспел в этом, он только сильнее сжал пальцы.
— Ага, приволок, — покладисто кивнул он.
— Думаю, вы снова будете уговаривать меня присоединиться к вашей команде и подписать пиратский договор. Но я скажу вам один раз и в будущем мнения своего не переменю. Я врач. Для меня священна клятва Гиппократа. И вы, и каждый из ваших матросов могут рассчитывать на мою помощь. Но я не подпишу пиратский договор и не возьму с вас ни пенса. Если хотите казнить меня — что ж, могу только постараться с честью принять смерть. Если же вам не нужен еще один грех на вашей черной душе — высадите меня в ближайшем порту.

Все время, пока я говорил, твердо глядя в лицо капитану, он все крепче сжимал пальцы на моем плече и все шире улыбался, совершенно вопреки моим словам.

— Прекрасно! — прошептал он, когда я закончил, и восхищенно покачал головой. — Превосходно, дружище! Эталонная речь, слова истинного джентльмена. Жаль, вы потратили впустую свое красноречие, я все это и так уже знаю.

Он, к счастью, убрал руку и запрокинул голову, лакая выпивку прямо из горлышка бутылки.

— Что же вам нужно? — нахмурился я, вконец запутавшись. Капитан все больше пугал и интриговал меня.

— Выпьешь со мной, доктор? — подмигнул мне капитан совершенно по-мальчишески и поднес бутылку к моим губам. — Давай, не бойся. Чистый ром, не какой-нибудь кислый разбавленный грог, что получают по праздникам мои матросы.

Я совершенно ошалел от выражения его лица, от тона, от резкой смены настроения.

— Благодарю за щедрое предложение, но я не пью, — быстро проговорил я, отшатываясь. Я слишком поторопился, забыв о том, что руки у меня связаны, и, споткнувшись, врезался спиной в дверь каюты.

— Пьешь, конечно пьешь, — с жаром и ненормальной убежденностью шепнул капитан мне в ухо, и тут я задохнулся от боли, потому что он хлестко пнул меня пяткой в голень, от чего я унизительно грохнулся на колени.

Капитан запустил пальцы в мои остриженные волосы и насильно запрокинул голову. Но я и так смотрел бы на него, не отрываясь, боясь пропустить очередную вспышку эмоций, знак его намерений или планов.

Он склонился ко мне, сияя веселым предвкушением, и спросил, опаляя мои губы своим дыханием:

— Доктор Эклз. Дженсен. Благородный врач из Бристоля, на чьих плечах лежит так много грехов, что даже ради спасения своей жизни он не может позволить себе взять еще один. Пейте, великодушный доктор. Пей, Дженсен. Ты ведь теперь мой, со всеми твоими благородными потрохами.

И Бешеный Джей Ти, нажав на мой подбородок большим пальцем, начал вливать крепчайший ром мне в горло.

Первые пять глотков я сделал, даже не думая, так сильно поразили меня его слова о моей ему принадлежности. Спиртное обжигало рот и полупустой желудок, шершавые сильные пальцы капитана почти ласково массировали затылок, колени саднило от удара о пол каюты, и если бы я чуть склонил голову, то прижался бы щекой к обнаженному, испещренному шрамами животу морского разбойника.

Но потом жжение в горле стало нестерпимым, я осознал, что сейчас мигом напьюсь до беспамятства, и замычал, закрутил головой, стараясь вырваться из жесткой хватки.

Как ни странно, капитан отпустил меня и даже вздернул на ноги, от чего я не удержался и повалился вперед. Он поймал плечом мое плечо и с хохотом помог встать прямо.

Свой смех он прервал неожиданно и резко. Я упустил момент и даже не заметил, как у капитана в руках оказалась бритва. Он прижал лезвие плашмя к моей щеке и наклонился, почти касаясь моих губ губами. Я боялся даже вздрогнуть, чтобы безумный пират не порезал мое лицо, но ром уже начал действовать: кровь закипала под действием спиртного, мысли разбегались, путались, и теперь значение имело только крошечное расстояние между нашими ртами.

— Вы удивительный человек, доктор, — прошептал капитан едва слышно. — Считаете меня равным себе. Судите меня, как равного. Но вы ошибаетесь, о, как вы ошибаетесь, сэр!

Холодное лезвие исчезло, и не успел я облегченно выдохнуть, как оказался в крепком и до боли коротком объятье капитана. Когда он отстранился, я почувствовал, что свободен: он на ощупь, одним махом перерезал веревку за моей спиной.

— Вам же некуда бежать, доктор Эклз, — холодно отметил он, поворачиваясь ко мне спиной. — Да и нет у вас никакого коварного плана, верно?

От веревок на запястьях остались темные следы, и я несколько раз сжал и разжал кулаки, разгоняя кровь. Бешеный Джей Ти был прав, у меня действительно не имелось плана. Должно быть, я слишком уверился в скорой кончине и не видел резона спасать свою никчемную пустую жизнь.

Да и кого там спасать! Жалкого содомита, который вчистую проиграл себе и, полностью лишившись воли, в мечтах раздвигает ноги перед грязным убийцей и разбойником, преступником, за которым охотится военный флот? Даже сейчас я не мог перестать разглядывать долговязую крепкую фигуру капитана, его загорелую спину, непослушные пряди волос, выбивающиеся из-под красной повязки, жестко очерченные лопатки и жгуты сильных мышц под кожей.

Бешеный Джей Ти уставился в иллюминатор каюты, стоя ко мне спиной и бессознательно поглаживая пальцами крышку матросского сундука, прямо по линиям выжженных каленым железом букв, которые я не мог различить со своего места.

Равнодушным деловым тоном капитан предложил, не поворачивая головы:

— Присаживайтесь, если угодно. У меня есть к вам пара вопросов. С вашего позволения, обслужите себя сами. Моченые яблоки в бочке, в углу каюты, ром в вашем полном распоряжении.

Не доверяя ногам, я поспешил опуститься на ящик с бутылками, стоящий возле стола капитана и служивший, видимо, стулом для гостей. Разговор совсем измучил меня, поведение пирата сбивало с толку, ром развязывал язык, и я едва удерживался от того, чтобы не наброситься на капитана с вопросами более личными, чем те, что я задавал Меченому Джиму.

— Налей мне рому, мой печальный Роджер, — пропел капитан, и я совершенно остолбенел от его голоса: сильного, прекрасного, ни одной фальшивой ноты, хоть он всего-навсего мурлыкал себе под нос. — И улыбайся, сколько хватит силы. Любовью за любовь — себе дороже, до дрожи или даже до могилы...

Я начал вслушиваться, силясь различить слова, но пение капитана вскоре стало совершенно неразборчивым, и я просто плыл за мелодией. Я чувствовал себя до такой степени пьяным, что окружающее напоминало сон. Сном был опасный безумный капитан, сном была картина с островом на стене и койка, застеленная пестрым покрывалом, приковывавшая к себе мой поплывший взгляд.

Тряхнув головой, я прислушался, надеясь узнать слова, что невнятным мычанием срывались с губ капитана. Во многих тавернах и портах горланили пиратские шумные песни, их исполняли громко и пьяно, в них пираты жалели себя или радовались удаче, богатству и женщинам. Какая же боль тревожит Бешеного Джей Ти? Какая радость заставляет его сердце петь?

— Давеча вы сказали, доктор, с ним была девушка. С тем человеком. Джеффом Падалеки, — без всякого перехода прервал свое невнятное пение капитан.
— Да, насколько я помню.
— Что за девушка?
— Жена, сэр. Во всяком случае, мистер Падалеки так мне ее представил.
Спина Бешеного Джей Ти окаменела, казалось — вонзи я сейчас ему под лопатку нож, даже не причинил бы вреда. Я никогда не видел человека в таком напряжении.
— Какая она? Как ее звали? Вы ее помните? — будто через силу спросил капитан все тем же равнодушным тоном.
— Я очень хорошо помню ее, мне пришлось давать ей капли от морской болезни. Высокая светловолосая девушка, очень образованная и воспитанная. Ее звали Адриана.

Бешеный Джей Ти порывисто развернулся ко мне, совершенно бледный под слоем грязного загара. В его глазах застыла такая мука, что мое сердце против воли заныло от жалости.

— Адриана, — повторил капитан и, вопреки всякому смыслу, расплылся в широкой сумасшедшей улыбке. Он подтолкнул бутылку, из которой поил меня, и приказал: — Пейте, пейте со мной, доктор! Сейчас!

Он уставился мне в глаза, он не пускал меня, не давал отвернуться, а сам нашарил под столом очередную запечатанную бутыль рому и ударил ею о край стола, отбивая горлышко. Сердце мое стучало, как молот, когда я поднял свою бутылку. Мы выпили. Капитан запрокинул голову и, не касаясь рта отбитым горлышком, влил себе ром прямо в глотку. Я следовал за ним, страшась его гнева. В то же время, наверное, мне хотелось забыться. Хотелось напиться сейчас до животного состояния и упасть замертво под стол.

Капитан отставил битую бутыль и приблизился ко мне. Его глаза сверкали гневом, но не я был его причиной. Может, торговец Джефф Падалеки вызвал его, а может, его прекрасная жена, но мне до смерти захотелось узнать эту тайну, понять ярость пирата, пленившего меня. Зачем?

— Вы знали ее? Миссис Падалеки? Адриану? — спросил я, снова глядя снизу вверх на Бешеного Джей Ти.

Капитан расхохотался зло и яростно.

— Да, о да, мой доктор. Знал. Думал, что знаю. Она прекрасна. Золотые волосы. Мягкий рот, сочные губы. Прямо. Как. У вас.

Меня подбросило вверх, я вскочил на ноги, будто подо мной взорвался порох. Нужно было что-то сказать, возмутиться, ударить, изобразить гнев, только я не успел: не успел за собой, за своими желаниями, не успел за капитаном.

Он жестко сграбастал меня за плечи, прижал к себе и поймал в поцелуй. Он снова запустил пальцы в мои волосы, откинул назад мою голову и целовал так нетерпеливо, жарко и властно, как будто я в самом деле был только его игрушкой, его собственностью, его вещью.

Колени подломились, кровь бросилась в лицо, я сделал попытку вырваться, но капитан оглушил меня своим напором, полностью парализовал волю темным алкогольным безумием. К тому же моя связь с реальностью давно была утеряна: тело отзывалось на непристойную ласку пирата с бешеной радостью. Услужливый дьявольский голосок, такой же пьяный, как и я, шепнул в голове: «Возьми это утешение перед гибелью. Пираты покончат с тобой, как только взойдет солнце».

Я сдался. И я был счастлив.

Будто умирающий от жажды, я слизывал вкус рома с жарких губ капитана. Мои пальцы скользили по его спине, исперещенной шершавыми шрамами, меня лихорадило от вседозволенности, от забытого ощущения чужого тела под руками. Огненный поток хлынул в низ живота, плоть отяжелела, мучительно требуя прикосновения, и я прижимался к капитану, терся об него, царапал ногтями вдоль вдавленного, как шрам, позвоночника.


— О, доктор, я в вас не ошибся! — Бешеный Джей Ти потянул меня за волосы, отстраняя.


Он разглядывал меня с веселым изумлением, как необычную безделушку, любопытную поделку.

Нужно было остановиться. Вольно или невольно капитан давал мне шанс — вот сейчас я, вероятно, мог еще все исправить: подобрать нужные слова, найти в себе силы противостоять невыносимому искушению. Я будто стоял на краю доски и даже мог ощутить острый, свежий запах соли от морской волны, бьющейся в днище «Скитальца». Только этот запах был не от моря; так пахла просоленная кожа капитана, его забранные под повязку спутанные волосы.


— Страшусь представить, сколько молитв поступило на счет Господа от почтенного джентльмена доктора Дженсена Эклза. Полагаю, доктор, Всевышний здорово вам задолжал. И я — так и быть — верну один из его догов.

С этими богохульными словами Бешеный Джей Ти разжал пальцы, отпуская мои волосы. С тяжелым отчаянным стоном я принялся целовать его плечи, грудь, твердый, как камень, живот, с колотящимся сердцем медленно опускаясь на колени.

Кусок драной парусины придерживал на поясе суконные штаны капитана. Чудом мне удалось в один рывок справиться с тугим узлом, и моему алчному взгляду открылась темная полоска волос, компасной стрелкой указывающую на юг — вниз, где сукно натягивалось туго, где было на вид так много, что рот мой мгновенно наполнился слюной. Стоило удержаться, стоило растянуть последнее удовольствие, но я смог только на мгновение прижаться щекой к вздыбленной под тканью плоти и в последний раз вскинуть глаза, сталкиваясь с прищуренным, внимательным, насмешливым взглядом Бешеного Джей Ти. А потом я потерял себя.

Я лизал вдоль рельефной твердой толщины сквозь сукно, пока ткань не вымокла насквозь от моей слюны. Я елозил по округло выдающемуся венчику, стирая губы до бесчувственности. Я рвал зубами пуговицы, преграждающие мне путь к голой коже, вкус которой я стремился как можно скорее ощутить на языке. Воздух загустел и запечатал легкие, когда я обнял капитана ладонями за бедра и запустил большие пальцы под грубую ткань.

— Натерпелся, доктор? Больше не можешь? — хрипло шепнул капитан и крутанул бедрами, так что штаны, не удерживаемые больше ничем, мягко осели на пол каюты, огладив мятой лаской длинные ноги капитана. — Бери. Можно.

Захлебываясь слюной, задыхаясь от вседозволенности, дрожа от мучительной проклятой жажды, я со стоном приоткрыл губы и впустил в рот твердую соленую плоть.

Бешеный Джей Ти не жалел, не берег, не осторожничал. Он вгонял себя в мой рот размеренно, сильно, засаживая так, что я не мог даже кашлять и давился им при каждом движении, когда крупная головка прокатывалась по языку и билась в заднюю стенку горла. Слезы застилали свет, мне было мокро, много, так много... Так немилосердно и грубо. Я хотел взмолиться о пощаде, отстраниться, передохнуть, и только тут осознал — капитан не делал ничего сам. Он не давил мне на затылок, не зажимал в тесноте между собой и ладонью, не таранил горло. Происходящее было на моей совести: мои пальцы впивались в крепкую, прохладную задницу капитана, я резко толкал его на себя, ловил гортанью, языком, губами, сжимал, не выпуская, и насаживался вновь на гладкую напряженную плоть.


Вероятно, я опешил и замедлился, когда капитан с рычанием вышел из моего рта, легко вздернул меня за плечо на ноги и, крутанув вокруг оси, толкнул на койку, на пестрое индийское покрывало, лицом прямо в золотую вышивку.

Когда на мою поясницу поверх рубашки легла тяжелая ладонь, я замотал головой и сам торопливо расстегнул брюки. Удивительно, — подумалось мне, — раньше я так боялся болезней, что обходил стороной все портовые бордели, месяцами, годами скучая по мужской ласки. Теперь же мне было все равно, значение имело только сжигающее изнутри желание. Пираты неразборчивы в связях, они имеют женщин во всех портах мира и часто отправляются на тот свет от недугов, даже названия у британских лекарей не имеющих.

В эту же минуту ничто не имело больше значения. Вот только я не хотел оставаться для Бешеного Джей Ти удобно подвернувшейся девкой. Я желал, чтобы он запомнил меня.

Я умудрился вывернуться из-под тяжелого, навалившегося сзади тела, скинуть ботинки и брюки и лечь на спину, широко раздвигая ноги.

Капитан злобно скривился, глядя в мое лицо, будто я нарушил его план, и выплюнул презрительно:

— Шлюха хочет смотреть на того, кто ее пялит, не так ли? Невероятно трогательно, мистер Эклз.

Кровь из носа капитана брызнула мне в лицо, а сам я под безумный хохот сумасшедшего любовника в ошеломлении уставился на собственный кулак. Господи боже, я ударил его!

— Отлично, Дженсен, — с какой-то исступленной радостью страстно проговорил капитан, размазывая пальцами свою кровь по моей щеке. — Не давай мне забыть: я тут отдаю господни долги.

И он вошел в меня, разламывая грубо, не жалея, не милосердствуя, даже не думая меня щадить.

Происходящее сейчас не было похоже ни на что, испытанное прежде. Голландец мой был нежен и осторожен в те редкие дни, когда я позволял ему исполнять роль берущего, почтовые мальчики равнодушны, хоть и умелы; капитан же был самой силой, стихией, самим смыслом, который я без толку искал все эти годы в слиянии двух мужских тел. Он был самим блаженством — прекрасным и грязным.

Лежа под Бешеным Джей Ти, я не мог припомнить, когда чувствовал себя более живым, принимая в себя каждый резкий удар его плоти, направленный в самую суть меня. Крокодилий зуб раскачивался на шее капитана в ритм его движений и пару раз больно ударил меня по подбородку. Но ничто не могло помешать мне или отвлечь, отнять то острое, пряное наслаждение, которое дарил мне капитан.

Я выл, глядя в его искаженное страстью лицо, я молился, и тогда он хлестал меня по губам пальцами с темными обломанными ногтями, я боялся коснуться себя, чтобы не пропасть, не рухнуть на самое дно — но капитан был слишком невозможным, чтобы я мог продержаться хоть сколько, он был слишком злым, чтобы позволить моему телу насладиться моментом.

Больше не улыбаясь, напрочь лишая воли возбужденным взглядом глаза в глаза, он резко стиснул меня шершавой горячей ладонью и поймал мой крик ртом. Я орал в него, изливаясь между наших тел, я изламывался на лопатках, пытаясь принять его так глубоко, как мог, а он двигался все быстрее, все тяжелее дышал, пока не дошел до той самой долгой, бесшумной секунды, когда замер, окаменел, застыл, наконец наполняя меня свой влагой. Я неистово сжимал коленями его бока, я перекрестил стопы на его пояснице, не позволяя отстраниться, уйти, сбежать, отправить меня в трюм, в клетку, убить меня.

Но, увы, я не мог так удерживать вечно капитана Бешеного Джей Ти. Он ткнулся мокрым лбом мне в лоб, мазнул губами по переносице и скатился на золотое покрывало. Я с трудом вытянул ноги, ощущая, как из меня течет на дорогую вышивку, и с закрытыми глазами начал ждать приговора. Мышцы гудели, как после тяжелой работы, возбуждение схлынуло отливом. Внутри и вокруг я ощущал только звенящую пустоту. Пока не услышал тяжелое, размеренное дыхание спящего.

Не веря, я открыл глаза и увидел, что капитан уснул возле меня, повернувшись на бок и подложив под щеку сложенные лодочкой ладони. От моего удара у него под носом запеклась кровь, и я стер ее большим пальцем, от чего он наморщил лоб и фыркнул тихонько. Мне предстояло провести остаток ночи в каюте безумного пиратского капитана один на один со своими мыслями, страхами и сожалениями. Вот только — вопреки всему — я никогда еще не ощущал себя настолько цельно, правильно и спокойно.

Похоже, капитан заразил меня своим безумием.



Глава пятая
Украденные тайны


Не знаю, сколько времени я провел возле спящего капитана, даже не пытаясь уснуть. Взмокшее тело остывало, я начал мерзнуть, но вставать и искать рубашку с брюками мне совершенно не хотелось. Я старался согреться в исходящем от капитана жаре и мечтал поймать губами его дыхание, пахнущее ромом.

Вскоре от сонной расслабленности Бешеного Джей Ти не осталось и следа. Между бровей залегла глубокая складка, он напряженно скалил во сне зубы и сжимал кулаки, вытянувшись поперек кровати в неудобной изломанной позе, будто огибал телом камни на морском берегу. Красная повязка сбилась, и я, не удержавшись, протянул руку и провел по спутанным каштановым волосам. Лицо Джей Ти слегка расслабилось, и он приоткрыл губы. Как же мне хотелось поцеловать его, дотронуться пальцами до гладкой щеки, прижаться, заново ощущая, как вжимается в меня его твердость, как набухает у капитана внизу живота, как темнеет, наливается кровью...

Зажмурившись, я принялся было шепотом читать молитву в тщетной попытке скинуть накатившее лихорадочное возбуждение. Но вспомнил пальцы капитана, хлещущие меня по губам, и умолк.

На палубе вахтенный пробил восемь склянок. Четыре часа утра. Я испугался, что глухой звон разбудит капитана, но Джей Ти только пробормотал во сне, не открывая глаз: «Якорь тебе в глотку...» — и затих.

Я осторожно сел на узкой койке, стараясь не потревожить капитана, и нашарил взглядом на полу свою одежду. В голове тусклой свечкой зажглась странная мысль, и стоило удивиться ей, схватить, покрутить со всех сторон, как она больше не покидала меня: здесь, в открытом море, в каюте капитана пиратского судна, на котором полным полно разбойников и убийц, сам себе я казался укрытым от любого внимания, даже от осуждающего и всевидящего взора сверху. Я мог на время прекратить борьбу. Мог ослабить вериги. Мог просто следовать за своим естеством и не бежать от любой богохульной мысли.

Сам не зная почему, действуя только на голых импульсах, я вскочил с койки, наскоро оделся и принялся обследовать каюту капитана. Я не знал, что хочу найти, я понимал, что стоит рому выветриться из крови, как я осознаю все последствия своих кощунственных действий, вспомню все законы — человеческие и божественные — что не простят мне моего телесного и душевного счастья подле морского преступника. Но сейчас, в эту самую минуту, я был одержим, я хотел найти хоть что-то личное о Бешеном Джей Ти, хотел узнать его историю, отыскать хотя бы намек на то, откуда он родом, что связывает его с девушкой Адрианой, с торговцем Джеффри Падалеки и не по-пиратски верным ему боцманом Меченым Джимом. Хотел проникнуть в мысли капитана, чтобы стать хоть чуточку ближе.

На столе не нашлось ничего примечательного: карты, увеличительное стекло в медной оправе, корабельный журнал, пустые бутылки и огрызки моченых яблок. В незапертых ящиках от качки перекатывались туда-сюда обломки затупленных перьев, орехи, пустая чернильница, выточенная из черепа какого-то диковинного грызуна, горсть сломанных разномастных пуговиц и деревянные пластины с образцами дорогих тканей. В комоде у стены аккуратно сложенными лежали несколько рубашек, сменный камзол и чистая пара штанов. Сверху на комоде стояла пустая клетка, вся в засохшем птичьем помете. Жердочка, исклеванная чьим-то крупным клювом, раскачивалась и билась о прутья. Впрочем, казалось, что птица покинула свою тюрьму очень давно, если железную клетку вообще можно назвать «нежилой».

Тяжелый матросский сундук, стоящий под иллюминатором, давно не открывали, судя по ржавчине на замке и толстому слою пыли. Теперь я смог рассмотреть, что выжжено каленым железом на крышке. Из трех букв складывался искусный вензель, который впоследствии явно пытались уничтожить, залить расплавленным металлом. Пальцем я обвел вензель, закрыл глаза, пытаясь различить знаки на ощупь. «J. T. P.» — мне почудилось, именно эти буквы были выжжены на крышке сундука. Конечно, он был заперт.

Стараясь двигаться по каюте бесшумно, я зажег свечу, присел возле сундука и поднес огонь к замку. На первый взгляд замок выглядел очень странным, никогда раньше я не встречал подобных ему. Должно быть, его ковали на заказ под какой-то особенный ключ. Я вынул фиолетовое перо из ящика стола и попытался повернуть его в замке, что, конечно, ничего мне не дало. Если где-то в каюте и припрятан ключ от сундука, он должен быть очень толстым и длинным. Возможно, стоило поискать в ящиках с бельем или карманах камзола капитана. Но тот ни за что не поделился бы своей одеждой, если бы прятал в ней что-то ценное.

И тут меня озарило. Ну конечно! Крокодилий зуб, зловещее украшение капитана. Зуб казался достаточно длинным и толстым, чтобы подойти к замочной скважине. Меня охватил азарт, я пьянел еще больше от страха, что Бешеный Джей Ти проснется и поймает меня с поличным, но остановиться уже не мог.

К моей удаче, капитан перекатился на другой бок и теперь лежал на животе, свесив с койки одну руку. Повязка во время сна сбилась совсем и теперь он прижимал ее щекой к матрасу. Я присел на корточки возле койки и, не удержавшись, наклонился и коснулся губами голого плеча капитана, покрытого шрамами. Что он сделает, если поймает за воровством его собственности? Без разговоров насадит меня на свою саблю? Разобьет моей головой иллюминатор? Застрелит меня из мушкета? Бросит на растерзание своим псам?

Очень осторожно я подцепил дрожащими пальцами веревку и потянул ее вверх и вбок. Удивительно, но мне удалось перекинуть ее через голову капитана, и теперь он просто лежал на своем талисмане, притискивая его грудью к покрывалу. Можно было попытаться плавно вытянуть зуб, но чем больше я смотрел на капитана, чем дольше находился от него в опасной близости, позволяющей мне разбирать все оттенки его запаха, тем меньше я чувствовал в себе силы сопротивляться желанию разбудить его, вылизать его широкую грудь, притереться к нему всем телом, коснуться пахом паха и вновь ощутить внутри его твердость, жар и бешеную сладость. У меня задрожали ноги, я уже трясся весь от желания, и чтобы хоть как-то удержаться и не накликать беду — резко дернул на себя веревку.

Я зажмурился и съежился возле койки, ожидая каждое мгновение грубого оклика или свиста сабли. Только было тихо, очень тихо, лишь от ветра звенели стекла, да где-то снаружи квартмейстер покрикивал на своих матросов, драящих палубу. Капитан спал в той же позе, все так же тревожно сдвинув брови. Я рванул к сундуку.

Зуб изгибался на конце, но я быстро нашел положение, в котором он легко вошел в замочную скважину. Я попробовал повернуть его, но ничего не вышло. Пришлось слегка надавить на необычный ключ — и тут в награду за мое терпение послышался слабый щелчок. Едва сдерживая ликование и почти не дыша, я откинул крышку, ожидая скрипа, но петли, вероятно, когда-то регулярно смазывали, и сундук распахнулся беззвучно.

Внутри были собраны и перемешаны монеты самых разнообразных чеканок и стран: и дублоны, и луидоры, и гинеи, и пиастры, и еще какие-то, неизвестные мне. Но большую часть пространства сундука занимали книги. Я перебирал тома, разглядывал корешки и удивлялся многообразию и серьезности собранной научной библиотеки: здесь хранились учебники по высшей математике, астрологии, теории навигации, судостроению. Среди книг я нашел записную книжку наподобие той, что носил с собой боцман Меченый Джим. Страницы пестрели рядами цифр, и я не смог разобраться в сложном шифре.

На самом дне сундука, засыпанный монетами и заваленный свернутыми в трубочку картами я обнаружил пожелтевший дневник — на «Елизавете» в таком вел путевые заметки наш капитан Томас Юстон. Даже не касаясь обложки, я понял: мои поиски неизвестно чего — завершились. Личные записи, крупицы правды о Бешеном Джей Ти, лихом капитане лихого разбойничьего судна. Конечно, дневник, а то и весь сундук могли и вовсе не принадлежать капитану, но у меня перехватило дыхание, когда я открывал задубевшую кожаную обложку.

Дневник явно побывал в воде — чернила кое-где размылись до синюшных пятен вместо текста, страницы скукожились и истончились. Но при определенном усилии получалось разобрать слова.

На форзаце в левом верхнем углу было выведено аккуратным девичьим почерком:

«В подарок Джареду Тристану Падалеки, будущему почетному мореплавателю и храброму капитану.
19 июля 1717 года.
С любовью, А. П.»


Между первой и второй страницами был вложен выцветший мятый рисунок, выполненный тушью: красивая девушка лет пятнадцати с маленькой родинкой между тонких бровей. Светлые воздушные пряди выбились из-под сбитого на затылок чепца, словно девушка только что бежала. Мягкие пухлые губы игриво улыбались, и кокетливый взгляд из-под ресниц заставил меня против воли улыбнуться в ответ. И тут я узнал девушку с рисунка. Адриана Падалеки, жена торговца Джеффри, чье имя привело капитана в безудержную ярость. Удивительно, что мне удалось распознать в этом чистом юном создании свою пациентку, ведь год назад, когда я лечил ее на на «Елизавете», она была существенно старше. И такой светлой улыбки, как на рисунке, я ни разу за все плавание не видел у Адрианы.

Устроившись на полу возле сундука, я с замершим сердцем прочел первую страницу.

Дневник будущего великого мореплавателя Джареда Тристана Падалеки,
второго сына уважаемого гражданина, предпринимателя и торговца
Джеральда Томаса Падалеки.


19 июля 1717 года.

Дорогая А.!

Сегодня, в день моего рождения, мое сердце пылает, преисполненное благодарности и любви к тебе. Ты одна разделяешь мои порывы, ты одна способна понять мои устремления и мечты!

Наконец-то мне исполнилось пятнадцать лет, и отец счел меня достаточно взрослым, чтобы взять с собой в мое первое морское путешествие. Завтра мы отчаливаем с отцом и братом на прекрасной бригантине «Феникс», и только Бог знает, когда я увижу тебя снова (Джеффри утверждает, что мы обернемся за три месяца и уже в середине сентября войдем в родную гавань с большим грузом специй и благовоний из таинственной далекой Индии).

Я уже невыносимо скучаю по тебе, я буду просить чаек передавать тебе мои горячие приветы, полные любви. Обещаю записывать все мои приключения в этот дневник, который ты подарила мне, и когда я вернусь, ты сможешь прочесть обо всем, что я видел в плавании.

Несмотря на горячую любовь к тебе, моя дорогая А., я не могу дождаться, когда выйду в открытое море. Оно манит меня, я завидую каждому моряку, что покидает нашу бухту на морском судне. Для меня не было ничего прекраснее, чем проводить с тобой время на берегу, вглядываясь в проходящие мимо суда и фантазируя о том, куда они могут держать путь.

Но скоро мне не нужно будет фантазировать и вспоминать свои сны о чужих краях, скоро все это море станет моим! Невыносимо жаль, что я не могу взять тебя с собой, но я буду лелеять еще одну мечту: когда-нибудь ты выйдешь за меня замуж, и вопреки всем людским пересудам и глупым суевериям мы вместе станем покорять новые моря и неизведанные страны!

С огромной, как море, любовью,
навеки твой Джаред.


В изумлении я оторвался от первых страниц дневника и перевел взгляд на спящего пирата. Бешеный Джей Ти метался во сне, сбивал покрывало и что-то глухо бормотал на неизвестном мне языке.

Я отложил чужой дневник и с усилием потер болезненные виски. Если на рисунке действительно Адриана Падалеки, если таинственная «А.», подарившая дневник пятнадцатилетнему мальчишке — тоже она, если Джеффри, муж Адрианы, — родной брат ее сердечного друга, страстного мечтателя и любителя моря, если этот сундук и этот дневник принадлежат Бешеному Джей Ти, то теперь мне известно настоящее имя капитана «Лихого Скитальца». Джаред Тристан Падалеки. Черт меня побери!

Слишком много условий. Слишком много вопросов.

Адриана любила Джареда, та самая Адриана, что подарила ему дневник на день его рождения. Я не сомневался в этом, я читал ее любовь между скачущих старательных мальчишеских строк. Но Адриана Падалеки казалась вполне счастливой со своим мужем Джеффри, братом того самого мальчишки.

Наверное, мне не стоило даже думать об этом. Я никогда не мог понять женщин.

Корабль подкинуло на особенно сильной волне, и мне пришлось ухватиться за массивную ножку стола. Похоже, алкоголь еще мутил мою голову, потому что сейчас меня больше, чем собственная судьба, занимала судьба незнающего жалости мерзавца-пирата, встреченного несколько часов назад. И как я, образованный, верующий человек, вообще оказался здесь: грязный, нетрезвый, на расстоянии волоска от смерти, прижимающий к груди чужие украденные тайны?

Мне было некогда удивляться причудам судьбы. Я должен был узнать, что стало с Джаредом Падалеки в его первом и последующих плаваниях.

В тусклом свете занимающейся над штормом зари я с усилием разбирал размытые строчки.

***
1 октября 1717 года

...Прости, что мой визит домой выдался столь недолгим. Я был счастлив встрече с тобой, моя дорогая А.! Это наслаждение — слышать, как ты поешь, видеть, как твои тонкие пальцы летают по клавишам, словно белые чайки над берегом в ясный солнечный день. Но отец хочет успеть до зимы совершить еще два плаванья. Ему не по душе мой интерес к морю, он сердится, когда я разговариваю с матросами и капитанами, когда читаю книги по навигации. Он хочет видеть меня вместе с братом во главе нашей компании. Говорит, что у Джеффри хорошая деловая хватка, но я смогу привести нас к процветанию, я лучше договариваюсь с людьми и буду расширять семейное дело, не довольствуясь тем, что есть.

Боюсь, Джеффри это не по нраву, как и мне. Я не вижу себя в будущем сидящим за большим столом с бухгалтерской книгой. Мне нужно только море, и ты, моя дорогая А.!


***
30 августа 1719 года

...Уже третье плаванье, в которое отец берет только меня. У нас с Джеффри очень испортились отношения, и в те редкие месяцы, что я провожу дома, он сердится и почти не общается со мной. Говорят, он заезжал в гости к твоим родителям, пока я был в море? Вы говорили обо мне? Хотел бы я знать, о чем он думает и на что злится. Ведь я очень люблю его и искренне расстроен тем, что отец предпочитает брать меня одного в море.

Море... Сейчас я расскажу тебе, дорогая А., какие острова я видел невдалеке от берегов Испании! Тебе бы понравилась тамошняя природа и яркая-яркая зелень, так непохожая на нашу...


Джаред увлеченно писал о морях и океанах, о людях, которых он встречал в других странах, о природе, животных и птицах, которые завораживали его своим необычным видом. Он восхищался капитанами судов, которые арендовал для торговли его отец, с восторгом делился знаниями, полученными от суровых морских волков.

Судя по всему, моряки обожали его и с удовольствием раскрывали секреты своего ремесла, тайны чтения карт и компасов, тонкости сложных маршрутных расчетов.

Этот мальчик, Джаред, совсем очаровал меня, я восторженно следил за его приключениями, кусал от досады ноготь, когда не мог прочитать целые страницы, представляющие собой размытые чернильные пятна.

Однако чем дальше я читал, тем страшнее становилось за Джареда, и на душе было неспокойно: отец, по-видимому, совсем не понимал своего младшего сына. Через два года после первого выхода Джареда в море, он начал запрещать ему заговаривать с моряками. Джаред тяготился запретом, злился и не понимал указов отца.

Что ж, со стороны я отлично видел, какие надежды возлагал на Джареда отец, как старался обучить его всем премудростям ведения торговли и как боялся потерять.

Последнюю страницу дневника я переворачивал с тяжелым сердцем. Мне не хотелось расставаться с Джаредом, я почти забыл, где нахожусь, полностью провалившись в историю мальчишки, обожающего море.

***
15 мая 1720 года

Отец очень болен. Слава Всевышнему, Джеффри отправился с нами в это плаванье, я так рад, что мы сейчас вместе! Мне не удалось уговорить отца остаться дома. Он ужасно кашляет и постоянно просматривает последние документы, которые подписывал с нотариусом перед отплытием. Пару дней назад Джеффри закрылся с отцом в его каюте, они громко спорили. Я сидел под дверью на случай, если буду нужен, и слышал, как отец после ссоры с моим братом долго не мог отдышаться и все кашлял надрывно.

Корабельный доктор не говорит со мной, только с Джеффри, как со старшим. Но подручный кока сказал мне, вынося из каюты отца нетронутую тарелку еды: «Желтый Джек, парень. Сочувствую».

Я молюсь целыми днями, впервые я считаю дни до того мига, как увижу за бортом сушу. Я верю, что дома отцу обязательно станет легче. Мы с Джеффри найдем лучших врачей, у моего брата отличные связи!

Если отец поправится, клянусь, я выполню его волю. Я не стану мечтать о морских путешествиях, я стану торговцем, как он и хотел. Пусть он только поправится!



Желтый Джек. Лихорадка. Я потер усталые глаза. Джеральд Томас Падалеки был обречен.


***
17 мая 1720 года

Дорогая...
Дорогая А. Сегодня не стало моего отца. Мне кажется, мир изменил цвет. Все черное, даже море. Впрочем, это просто вечер, и штормит.

Джеффри не разрешает мне попрощаться с отцом, он не пускает меня в каюту. Я никогда не ощущал себя таким одиноким.

Ждешь ли ты меня? Или я давно пишу эти строки в пустоту, только чтобы не потерять самого себя? Сейчас мне кажется — Всевышний отвернулся от нас. Разве Бог мог дать отцу умереть?

Отец вырастил нас с Джеффри, когда умерла мама. Он был умным, добрым и щедрым, и я, вероятно, буду проклят за то, что не слушал его. За то, что так рвался к чужим краям, к свету маяков, к парусам и чайкам. Это было дурно. Он должен был знать, что я всегда буду рядом, всегда подхвачу его, встану у руля семейного дела, как он и мечтал. Я очень раскаиваюсь в том, что пренебрегал его советами и нарушил сыновний долг.

Дорогая А. Джеффри зовет меня, просит подняться на палубу. Наверное, он уладил все дела, и теперь я могу попрощаться с отцом.



Это была последняя запись, остальные несколько страниц в дневнике пустовали. Между ними нашелся диковинный сушеный лист неизвестной мне породы дерева — узкий, вытянутый, с резкими зазубренными краями. Я вложил его в дневник и осторожно закрыл обложку.

— Милый доктор. Милый, любопытный и не такой уж честный доктор, понравилось ли вам это забавное чтиво?

От неожиданности я выронил из рук дневник. Надо мной возвышался Бешеный Джей Ти, и его дикий исступленный оскал не походил даже на самую сумасшедшую улыбку. Я успел встать на ноги только для того, чтобы получить в висок короткий, яростный удар кулаком. Больше я ничего не видел и не помнил.


Глава шестая
Воздаяние за любопытство


Очнулся я привязанным к той же мачте, только лицом к ней. Мне не оставили ни рубашки, ни ботинок. Впрочем, обуться я, кажется, забыл сам: в капитанской каюте, когда старался бесшумно двигаться, чтобы не разбудить Бешеного Джей Ти, обыскивая его личные вещи. Рубашку же с меня кто-то снял, пока я валялся без сознания.

В глазах плыло, голова нечеловечески болела, на виске пульсировала шишка от кулака капитана Бешеного Джей Ти. «Джареда», — подумал было я, но ошибся. Человек, который стоял возле меня, сжимая в руке кнут, вовсе не был чудесным мечтателем Джаредом Тристаном Падалеки, я не мог разглядеть в нем и намека на славного мальчишку, рвущегося к новым горизонтам и жадного до морского знания. Возле меня стоял лишенный сердца пират. Я не видел в нем больше и той огненной страсти, что позволила мне ночью ощутить себя таким живым.

— Уважаемый доктор Эклз! — громко, издевательски провозгласил капитан, и я услышал короткие подхалимские смешки: должно быть, палуба кишела пиратами.

Капитан привычным жестом за волосы оттянул назад мою голову и продолжил, с превосходством глядя в глаза:

— Раз вы не желаете по-хорошему рассмотреть наше со всех сторон выгодное деловое предложение, мне остается только применить более жесткие методы. Надеюсь, хоть один из моих пятнадцати доводов заставит вас прислушаться и согласиться выполнять свой врачебный долг на нашем непревзойденном «Лихом Скитальце»!

И Бешеный Джей Ти, эффектно замахнувшись, ударил меня кнутом по голой спине.

Я умел переносить боль. В плаваньях я испытывал нужду, терпел и голод, и жажду, и невыносимую духоту тесного трюма, я привык не проявлять себя в удручающих обстоятельствах, привык стиснув зубы переносить все испытания. Но хлесткий удар просоленной веревки заставил мои колени подкоситься. Я не успел сдержать крик боли, кнут обжег кожу, сдирая ее до костей. Второй удар не заставил себя ждать, и я захлебнулся криком. К третьему я был готов и последние силы кинул на то, чтобы не заорать, но короткий стон все равно сорвался с моих губ. Теперь моей жизнью стал счет. Три. Четыре. Пять.

Капитан бил ровно, четко, без отдыху, без передышки. Перед глазами плясали оранжевые огненные всполохи, мне казалось — на спине не осталось ни островка здоровой кожи, кнут бил по открытым ранам, и в паузах между его ударами я успевал почувствовать капли крови, стекающие по бокам.

...Семь. Восемь. Девять.

В своей врачебной практике я часто видел, как от боли люди теряли сознание. Почему же со мной не случается обморок? Горло не сжималось больше, я не мог удержать стоны и надеялся только, что не сорвал голос, когда кричал — я не мог кричать под кнутом Бешеного Джей Ти, он не должен был видеть меня слабым. Не должен держать в кулаке мою жизнь.

Но дело, разумеется, было не в пиратском договоре. Это я. Я получил власть над капитаном мерзавцев и разбойников, Бешеным Джей Ти. Я знал его тайну, я знал его историю. И я шепнул на десятом ударе, из последних сил заставляя горло работать:

— Джаред... Джаред, я помогу вам.

Одиннадцатый удар стоил предыдущих десяти. Я больше не мог сдерживать крики. Но я мог шептать в коротких передышках между пугающим свистом кнута:

— Джаред, послушайте. Простите, Джаред. Я не должен был. Но я не раскаиваюсь. Джаред....

Где-то на четырнадцатом ударе мне все же удалось нырнуть в тошнотворное черное беспамятство.

Очнулся я в своей клетке. На жестком полу был подстелен давешний камзол капитана. Спина горела невыносимо, в районе поясницы поселилась тупая ноющая боль, справа остро кололо. Оставалось надеяться, что капитан не отбил мне почки. Я шевельнулся и замер в попытке обуздать приступ тошноты.

— Что ж ты наплел-то ему, доктор? — раздался рядом тихий голос, и я, с трудом повернув голову, увидел боцмана, сидящего на корточках возле меня с кружкой воды.

Меченый Джим протянул мне кружку и придержал у губ, пока я пил, захлебываясь и кашляя.

— Довели нашего капитана, теперь вот вас лечить придется. Не послушались Меченого Джима, а я ведь знаю, что говорю.
— Вы давно знаете Бешеного Джей Ти? — спросил я, вытягиваясь на животе и прижимаясь щекой к воротнику камзола капитана. Джареда.
— Три года по морям вместе ходим, медузу мне в печень! Я погляжу, вас очень интересует наш капитан, а, доктор? Уж и не думал, что найдется полудурок, готовый из-за такого интереса рискнуть своей шкурой.
— Он... — я закашлялся и продолжил, отдышавшись: — Он выпорол меня за отказ от пиратского договора, мистер Бивер.
— Конечно, — легко согласился боцман, — то-то он сам не свой после беседы с вами. Команду измучил, хмур, как небо в самую темную бурю. Тут ваш саквояж, доктор, командуйте, чем вас обмазать?
— Странный у вас интерес к моей жизни, мистер Бивер, — заметил я. — Ну помру от заражения ран, вам-то что? Или, — сердце мое ушло в пятки, но я не мог не спросить, — или это капитан приказал вам позаботиться о моем драгоценном здоровье?
— Вы хороший доктор, — хохотнул добродушно Меченый Джим, — а наш капитан — умный человек.

Пальцы Меченого Джима, накладывающие пропитанные лекарством бинты на мою спину, были неуклюжи и грубы. Но то ли от лечения, то ли от разговора мне становилось легче.

Так я провел несколько дней в клетке: ночью слушал оглушительный храп пиратов, днем наблюдал за их грызней и игрой в карты, пытаясь по обрывкам разговоров понять, где же успела побывать команда «Лихого Скитальца» во главе с бравым капитаном, о котором матросы говорили с неизменным почтением и нескрываемым страхом. Бешеный Джей Ти грабил суда в Эфиопском и Северном морях, он охотился возле Индии и Бразилии, близ Испании и Африки, не гнушался нападать на англичан, голландцев, португальцев, французов, а испанцев пираты уже больше столетия привычно считали самой лакомой добычей, за которую в свое время королева могла и каперскую грамоту пожаловать.

Моя спина заживала медленно, я почти не спал от боли и опасения подхватить заражение крови. Раз в сутки ко мне спускался боцман. Он приносил немного воды, размоченную солонину и смазывал мои раны. Матросы почти не общались со мной, не понимая, видимо, моего статуса: я чувствовал косые взгляды, когда Меченый Джим запирал клетку и поднимался на палубу, при прощании неизменно желая мне поправляться.

Однажды боцман принес небольшую диковинную коробку сплошь в арабской вязи. Он раскрыл ее, высыпал на колени крошечные фигурки, и я узнал дорожный набор шахмат.

— Играете, доктор? Меня научил капитан. Каюсь, я пристрастился не хуже, чем к рому, а с выпивкой на «Скитальце» строго.

Бешеный Джей Ти умел играть в шахматы? Конечно, ведь Джаред Падалеки наверняка играл со своим отцом, с братом, а может, и со своей любимой. Меченый Джим ждал ответа, наклонив к плечу обмотанную цветастым платком голову, а я поверхностно вдыхал тухлый воздух трюма, силясь справиться с тянущей болью в районе сердца. Неужели я действительно нужен боцману в качестве собеседника, который может скрасить плаванье? Этим можно было воспользоваться.

Я давно потерял счет дням, проведенным на «Скитальце», но не случалось минуты, чтобы я не думал о судьбе капитана, не фантазировал о том, как сложилась его жизнь, что случилось после смерти его отца и как образованный, ищущий знаний мальчишка Джаред превратился в яростного, невменяемого убийцу Бешеного Джей Ти. Должно быть, эти мысли помогали мне не думать о самом себе.

Удивительно, но даже сейчас я искал причины. Причины моей одержимости. Бросьте, доктор Эклз. Ваш диагноз давно вынесен и подтвержден.

— Я сыграю с вами, мистер Бивер, если вы расскажете, как познакомились с капитаном.
— Я расскажу вам все, что вы себе придумаете, доктор, если подпишете договор! — широко ухмыльнулся Меченый Джим.

Глядя в его рот, ощеренный темными пеньками зубов, я понял, что вряд ли мне дано одержать верх. Команде «Скитальца» нужен врач, боцману — развлечение, мне же было необходимо понять: где, на какой морской волне, на какой кромке прибоя проходила та черта, за которой пропал Джаред и появился на свет Бешеный Джей Ти.

— Боюсь, мы не придем к соглашению, мистер Бивер. Прошу меня извинить.

Я с трудом согнул спину, расправляя на полу камзол капитана и собираясь улечься спать, но Меченый Джим в повисшей тяжелой паузе цокнул языком и в один рывок выволок меня из клетки.

— Вижу, вы набрались сил, доктор, — пропыхтел он, толкая меня вверх из трюма по крутой шаткой лестнице. — Пора бы и отработать солонину. Эй, мистер Фуллер, принимайте матроса!

Лысый квартмейстер оглядел меня со зловещей радостью и сплюнул себе под ноги. Наклонив голову, он долго рассматривал свой плевок, а потом рявкнул так, что несколько пиратов, ставящих два квадратных паруса на грот-мачту, подскочили на месте:

— Прощелыга ты подкильная! Чтоб через пять минут я смог свой череп побрить, глядя в эту палубу! Смола и щетки в трюме, работай, червь ты сухопутный, докторишка бесполезный!

Прежде чем оставить меня с квартмейстером, Меченый Джим широко и болезненно хлопнул меня по спине:

— А выбрал бы шахматы да договор, сейчас в отдельном гамаке кости б грел.

Смола липла к босым ногам, от неудобных щеток для полировки палубы пальцы сбивались в кровь. К концу дня вся моя рубашка на спине пропиталась сукровицей и потом. Сперва я пытался беречь руки, но потом бросил глупое занятие: мне больше не быть врачом, так зачем питать иллюзии? Я раб, невольник на пиратском судне, и сейчас меньшее, что должно волновать меня, это история капитана «Лихого Скитальца».

Вскоре лишние мысли и правда покинули меня, я ощутил почти блаженное оцепенение. Остались просмоленная палуба и палящее солнце, остались боль от разошедшихся ран на спине и звон в ушах от ударов склянок. Я растворился в тяжелой работе, в бездумии, в равнодушии. Из вязкого как смола отупения меня вышвырнуло безжалостно резко: моя щетка едва не проехалась по голой стопе стоящего напротив человека. Я с трудом разогнул спину и в слепящих лучах заходящего солнца увидел капитана. Под неизменной красной повязкой его лицо казалось чернильно-темным, или это я начал слепнуть к концу дня от утомления.

— Приветствую, доктор.
— Добрый вечер, капитан! — я склонил голову, собираясь с силами, чтобы встать с колен.
— Отличная палубная обезьянка из вас вышла, мистер Эклз.

Я промолчал и поднялся на ноги, стараясь не застонать. Похоже, в придачу ко всем невзгодам, моя шея обгорела на ярком солнце: кожа онемела, ее щипало немилосердно.

— Хотите мне что-то сообщить? — поигрывая лезвием, уточнил капитан. — Я весь внимание, воспользуйтесь моментом.

Я прочистил горло и просипел, удивляясь тому, какие звуки издает мое измученное жаждой горло:

— Помнится, вы предлагали мне моченых яблок, капитан? Я склонен принять ваше предложение.

Повисла долгая пауза, а затем я, все еще ослепленный красным вечерним солнцем, услышал громкий, пугающий смех капитана. Не удостоив меня ответом, Бешеный Джей Ти удалился на мостик. Закатный свет окрашивал его белую рубашку алыми и оранжевыми мазками, как будто у него, а не у меня, вся спина заскорузла в свежей и запекшейся крови.

Квартмейстер окликнул Кислого Вилли, и тот конвоировал меня обратно в клетку. Перед тем как запереть замок, кок поделился со мной глотком воды из своей фляги.

— Какой же вы глупец, доктор, скажу вам начистоту, — сообщил мне Кислый Вилли из-за решетки. — Поддайтесь капитану, чего вам терять?
— Как ваши раны, мистер Вилли?
— «Мистер», — хохотнул кок и поежился, вспоминая, должно быть, свое неприятное купание. — Вашими молитвами! Все зажило, долгих вам лет, мистер доктор!

Я кивнул и, дождавшись его ухода, рухнул на пол клетки. «Поддайтесь, чего вам терять?» Я не обладал теперь ничем — у меня не осталось ни семьи, ни денег, ни дома, ни имущества, даже моя жизнь, и та принадлежала морскому дьяволу, но несмотря ни на что в сердце крепла уверенность: мне есть что терять.

Корабль подбросило на гребне высокой волны, и я поспешил улечься к стене. Голова у меня закружилась, и стало совсем худо. Начинался шторм.

Не уверен, удалось ли мне уснуть или я просто барахтался в вязком обмороке, но ближе к середине ночи волнение улеглось, ветер стих и дышать стало легче.

Капитан пришел ближе к утру, когда чернота трюма слегка посветлела, разбавленная тонкими рассветными лучами, пробивающимися с верхней палубы. Я ощутил его присутствие сквозь полудрему и вскочил на ноги, не зная, чего ожидать.

Бешеный Джей Ти молчал и смотрел на меня сквозь решетку. Я тоже молчал, совершенно не готовый к разговору.

Капитан подбросил на ладони моченое яблоко и прижал его к прутьям.

— Угощайтесь, доктор Эклз, — и он изогнул бровь, не то насмешливо, не то выжидательно.
— Благодарю, капитан, — просипел я. Хотелось бы, чтобы мой голос звучал более уверенно, но уж как вышло.

Приблизившись к решетке, я медленно вдохнул кисловато-сладкий яблочный запах. Есть хотелось ужасно, после работы на палубе меня не кормили, и боцман больше не радовал своими посещениями.

Яблоко когда-то было желтым, сейчас же, после долгого путешествия в бочке, цвет вымылся почти до белого. Капитан пристально следил за мной с жадным, нездоровым любопытством. Сглотнув набежавшую слюну, я ухватился пальцами за решетку и приоткрыл рот, кусая яблоко. Мне послышался короткий резкий выдох, но я не доверял своим чувствам. Слишком хотелось есть, слишком шумело в ушах, когда я жевал вкусную мякоть, изо всех сил стараясь не торопиться.

Я сглотнул и взглянул капитану в глаза.

— Еще? — тихо спросил он.
— Еще, — одними губами проговорил я, не надеясь на голос.

Капитан повернул яблоко ненадкушенной стороной и вновь прижал его к прутьям. Кусая белесый бок, я успел увидеть, как Джаред неосознанно облизывает губы.

Так он скормил мне все яблоко, я не оставил даже огрызка.

— Благодарю за угощение, — поклонился я. В темноте справа от моей клетки храпели в своих гамаках пираты, свободные от вахты. Капитан не спешил уходить.
— Вы самоуверенны. Глупы. Вы скоро умрете, доктор Эклз, — без всякой интонации проговорил Бешеный Джей Ти, не отрывая от моего лица сощуренных глаз.
— Казните меня за неподчинение?
— Я? Нет. О, нет. Стоит ли ваша подпись на нашем договоре или же не стоит — но на «Лихом Скитальце» есть врач. Вас убьет ваше благородство. Думаете, его оценят? Там, наверху? Думаете, его оценят здесь?

Я прижался к решетке, я не мог позволить капитану ни дюйма лишнего расстояния между нами. Тело почти не подчинялось мне, но я все так же желал его — Бешеного Джей Ти. И Джареда. Великолепного фантазера, мальчика, который неистово любил жизнь, я желал тоже.

— Послушайте, капитан... Джаред. Нужно остановиться. Конечно, если королевский флот захватит «Скиталец», вас повесят, но если вы перестанете грабить английские корабли, если прекратите жестокость и кровопролитие, о вас забудут. Мы истощены, мы уже порядком навоевались с Францией за испанское наследство, лет пятьдесят назад вы могли бы получить каперскую грамоту и поступить на службу Ее Величества. Но теперь...

Бешеный Джей Ти слушал меня, не шелохнувшись. Я не мог распознать выражения его лица, и от пристального немигающего взгляда из-под бровей мой лоб покрывался ледяной испариной. Но заткнуть меня капитан сумел бы только при помощи сабли — я намеревался сказать все, о чем думал короткими беспокойными ночами, прижимая животом к твердому полу клетки его камзол и боясь потревожить израненную спину.

— У меня остались связи, знакомые адвокаты. Я помогу вам выправить новые документы, и награбленное вы можете использовать с умом. Выкупить владение, землю где-нибудь в глуши. Например, в Шотландии. И тогда вы сможете вернуться в Бристоль другим человеком. Джаред, послушайте меня. Сколько лет вы не были дома?

Бешеный Джей Ти скривился и саданул по прутьям, с рыком вминая кулак в железо прямо возле моего лица:

— Отважился поучать грязного пирата, великодушный доктор? Прочитал глупый дневник и вообразил, что узнал меня?
— Почему вы оставили меня в живых?
— Не думай, будто понял хоть что-то, крыса!
— Почему вы похоронили себя?
— Ты играешь с огнем, я вырву твой язык! Немой врач — тоже врач.
— Без языка я не смогу так...

Ни капли не соображая, на одном желании и странной уверенности, я наклонил голову и поцеловал Джареда сквозь прутья, лаская негнущимися пальцами его щеку.

Он ответил, и его вкус, уже знакомый, уже любимый, разом перебил яблочную кислоту у меня во рту.

Не знаю, сколько длилось мое блаженство. Шторм словно и не прекращался, меня швыряло то вверх, то вниз, я потерял ощущение пространства и не мог бы сказать точно — подвешен ли я за ноги или все еще нетвердо стою на полу клетки. Когда Джаред отстранился, отпечатав укус на моей губе, я вскрикнул от неожиданности и боли.

— Сколько я не был дома? Ты, жалеющий себя, ненавидящий себя, не принимающий свою суть жалкий мертвец! Ты — не поймешь. «Скиталец» — мой дом. И даже если от корабля останутся только гнилые щепки, у меня будет море. У тебя — лишь клетка.

Слова капитана едва доходили до моего сознания. Завороженно я смотрел в темные провалы его глаз, на очертания его изломанного рта и больше не видел столь страшившего меня безумия. Только боль и злость, только жестоко искореженную линию чужой судьбы. И когда капитан повернулся, чтобы уйти, звонко ударив висящей на поясе саблей по ржавым прутьям, я сказал ему в спину:

— Слышал, вы недурно играете в шахматы, капитан. Если вам будет угодно, я с удовольствием разделю с вами партию. Когда-то в салонах Бристоля я считался неплохим игроком.

Бешеный Джей Ти мотнул головой, будто желая вытряхнуть из ушей прозвучавшее имя родного города, и поспешно выбрался из трюма.



Глава седьмая
Нападение на «Лихой Скиталец»


Следующую неделю я был предоставлен сам себе, задыхающийся в трюме от спертого воздуха, слепнущий от нехватки света.

Квартмейстер не приказывал драить палубу, никакой другой работы мне также не поручали; ни капитан, ни боцман более не удостаивали мою темницу своими визитами. Раз в день Кислый Вилли приносил мне скудный обед да изредка матросы обращались с жалобами на расстройство желудка или нагноившиеся раны. Запас лекарств неумолимо подходил к концу.

Я понятия не имел, где мы находимся, но по моим расчетам «Лихой Скиталец» уже должен был достигнуть островов Зеленого мыса.

— Капитан Бешеный Джей Ти сам прокладывает курс? — спросил я как-то у кока.
— Верно, мистер доктор. Наш капитан никому не доверяет.
— Куда же «Скиталец» держит путь?

Кок равнодушно пожал плечами:

— Африка, мистер доктор.
— Африка большая, мистер Вилли.
— Капитан хочет облегчить парочку голландских собак-торговцев, а если встретятся проклятущие кабальеро — мы нос воротить не станем. Африка большая, а море и того больше, мистер доктор.

И похихикав над собственными невнятными словами, Кислый Вилли удалился на окрик квартмейстера.

Корабль английского королевского флота встретился нам к вечеру того же дня. Сперва я услышал с палубы звонкий голос сидящего на мачте юнги Тайлера Джонсона:

— Синий флаг, справа синий Юнион Джек!
— Военный галеон! — присоединился к нему хриплый голос Меченого Джима. — Тяните голландский флаг! Пошевеливайтесь, не то порву ваши задницы на щупальца осьминога!

Спящие пираты повалились из гамаков и, сталкиваясь плечами у лестницы, ринулись на палубу.

Это был мой шанс. Если бы мне удалось выбраться из клетки и дать сигнал английскому кораблю, что перед ними вовсе не мирные голландские торговцы, а пиратское судно, военные захватили бы корабль и освободили бы меня.

— Мистер Бивер! — крикнул я что было мочи. — Выпустите меня! Джим! Отоприте клетку!

Я был уверен, что меня никто не услышит, но боцман как раз спрыгнул в трюм, чтобы переправить на палубу мешок с порохом, лежащий в отделении с боеприпасами.

Меченый Джим пробежал мимо меня, и я, протянув руку между прутьями, умудрился схватить его за край золотой жилетки.

— Отоприте! Я не хочу отдать концы здесь, если начнется пальба и судно пойдет ко дну.
— А ну пустите меня, доктор, иначе я отрублю вам руку! — рыкнул боцман, выворачиваясь из моей хватки. Я, тем не менее, не успокаивался:
— Если вы имеете ко мне хоть каплю уважения, если капитану я еще нужен — выпустите меня. Не хочу подохнуть, как крыса! Дайте мне право сражаться за свою жизнь.
— Остыньте, доктор! Нам, может, и не придется сражаться, к чему англичанам нападать на голландских торгашей?

Юнга Тайлер сунул голову в трюм и отчеканил громко и четко:

— Сигнал с галеона! Нам велят лечь в дрейф и слушаться приказов!
— Дьявол их всех сожри! — выругался Меченый Джим, и швырнул наверх мешок с порохом.
— «Скиталец» оснащен пушками не слабее, чем военный корабль, и команда вчетверо больше, чем нужна для торгового рейда. Неужто вы думали обмануть военный флот Ее Величества? — крикнул я в спину боцмана, но тот уже лез на палубу, держа наперевес мушкет.

И тут все пространство вокруг меня загудело и содрогнулось — галеон дал предупредительный выстрел и сразу вслед за ним еще один.

Оставалось только молиться, чтобы Бешеный Джей Ти послушался приказа и лег в дрейф. Тогда с галеона спустят шлюпку с абордажной командой для осмотра и...

— За работу, джентльмены! Зарядить пушки! Нас им не взять, пусть не мечтают! — услышал я яростный приказ Бешеного Джей Ти. Его разгневанный голос проник в трюм и был столь силен, что мое сердце вопреки всем устремлениям забилось чаще и боевой азарт воспламенил кровь.

Не в силах найти себе место, я рвался из своей тюрьмы, безуспешно тряс дверь, бил кулаком по прутьям, ощущая, как «Скиталец» разворачивается, даже не думая ложиться в дрейф, и готовится ответить огнем на приказ.

От моего первоначального плана — сдать пиратов властям и спастись — не осталось и следа, стоило мне услышать призыв капитана к битве. Я представил, как абордажная команда берет пиратов в плен, как галеон разносит бригантину в щепки без всякой пощады, как болтается в петле безжизненное тело капитана. Джареда.

И тут с обеих сторон одновременно грянули залпы. На палубе звучали приказы канонира, дым стоял в трюме плотной стеной, трещали покалеченные доски, кричали раненые люди, корабль двигался, и я уже не мог сориентироваться — приближаемся ли мы к галеону или удираем.

В трюм спрыгнул юнга и с ключами наперевес кинулся к моей клетке.

— Там раненые... Меченый Джим... Скорее!
— Тайлер, мне нужен мушкет!
— Вам нужны лекарства, доктор!

Юнга подхватил мой саквояж, и я выскочил на палубу, стараясь не отставать от мальчишки.

Дымом заволокло все море вокруг двух кораблей. Мы находились справа от военного галеона примерно на расстоянии полукабельтова. Сквозь дым я мог разобрать, как на вражеском судне канониры раздувают фитили, как играют блики на медных пушках, ощеренных в нашу сторону, как развевается синий Юнион Джек на кормовом флагштоке. Все паруса, кроме тех, что на бизань-мачте и бушприте, были убраны и на нашем «Скитальце», и на корабле противника.

Пытаясь подавить кашель, я судорожно огляделся. Обломки рангоута запутались в натянутой над шкафутом прочной веревочной сети, грот-мачта была поцарапана ядром, фок-мачта разбита, а нос корабля изуродован: одно из ядер разорвалось внутри носовой каюты, превратив ее в щепы.

Капитана я нигде не видел, но слышал его короткие приказы, заглушающие, казалось, даже свист ядер и взрывы.

— Быстрее, доктор!

Тайлер потянул меня к обломкам носовой каюты, и там я увидел Меченого Джима: он лежал на палубе голый по пояс, зажимая окровавленной жилеткой рваную рану в плече.

— О, все ж таки выбрались, доктор? — поприветствовал он меня с типичной своей ухмылкой. Я рухнул на колени возле него и раскрыл саквояж.
— Чем это вас?

Боцман сдвинул в сторону руку и продемонстрировал мне здоровенную острую щепку, впившуюся в его плечо.

— Мышцы разорваны, надо шить. Но позже. Я сейчас выну на счет три, хорошо?
— Валяйте, док... Ай, проклятье! Чтоб вам на обед осьминогу пойти! А считать?
— Простите, сэр, уже все.
— Еще и лыбится мне тут. Иди вон, помоги на палубе, там кого-то задело, будто свинью зарезали — столько кровищи.
— Это Гроссман, он мертв, сэр! — отчеканил рядом совершенно белый от страха Тайлер.
— Ты чего тут прохлаждаешься? А ну бегом порох таскать!

Юнга быстро кивнул и пропал в дыму. Я собирался было оттащить Меченого Джима в трюм, где казалось безопаснее, но тут все пушки «Скитальца» грянули разом как одна, и корабль начал разворачиваться на месте.

— Поднять паруса! — поверх взрывов и плеска ядер, не долетевших до цели, раздался с мостика крик Бешеного Джей Ти.
— Что он делает?! — заорал я, вскакивая на ноги и тщетно пытаясь разглядеть капитана в плотном дыму.
— Вот же самоуверенный черт! — восхищенно прокашлял боцман, подтягиваясь за перила и пытаясь встать на ноги. — Надеется на фортуну. Знает, дьявол, как он обласкан удачей!
— Джим, что происходит?!
— Капитан думает уйти. Мы быстрее, маневреннее...
— Мы разбиты! «Скиталец» поврежден, мы не сможем двигаться.
— Ничего, доктор, побольше веры в него! Я видел, как он проворачивал такое, что не снилось простым смертным. Не думайте, идите. Найдите раненых. Доверьтесь капитану.

Я ринулся на корму, уворачиваясь от сыплющихся сверху обломков и останавливаясь возле каждого матроса, кто нуждался в помощи.

— Пли! — Взрыв.
— Пли! — Взрыв.

Я ничего не слышал и почти ничего не видел, но удивительное дело — похоже, галеон больше не расстреливал нас. Я вытянулся, пытаясь разглядеть, что происходит с военным кораблем, и понял, что мы здорово оторвались от него.

Пелена дыма наконец разорвалась, и я увидел, что корабль королевского морского флота, накренившись на левый борт, быстро идет ко дну. До полного его погружения в морскую пучину оставались считанные секунды. Команда в отчаянии пыталась спустить на воду шлюпки.

Вокруг меня бесновались пираты, спасенные своим капитаном. Кто-то бросал шляпы в воздух, кто-то угрожающе потрясал саблей в сторону побежденного галеона, и все это в вязкой глухой тишине: после многочисленных взрывов я почти оглох.

«Лихой Скиталец», подставив порванные паруса попутному ветру, быстро набирал скорость.

Позже Кислый Вилли принес горячей воды в каюту боцмана и помог прокипятить мои инструменты. Он помялся у двери, опасливо косясь на Меченого Джима, и поинтересовался нехотя:

— Помощь нужна, мистер доктор?
— Нет, благодарю вас, можете идти.

Кока как ветром сдуло. Я с неуверенностью глянул на свои пальцы. Странное ощущение не покидало меня — будто я никогда не брал в руки хирургическую иглу.

Я взглянул на боцмана, и сердце мое екнуло — у него начинался жар. На лбу выступила испарина, он весь посерел и обмяк на койке. Не дай бог заражение крови! Промывая рану, я силился вспомнить слова молитвы, но они ускользали от меня.

— Африка, — хрипло и тихо проговорил Меченый Джим, и я подумал было, что у него началась горячка. — Мы познакомились с капитаном на Проклятых Островах.
— Никогда не слышал о таких, — заметил я, промывая боцману плечо. Края раны были нечистыми и воспаленными.
— Молитесь, чтоб впредь не услышать. Их нет ни на одной карте. Я устроил бунт. Дурное дело — водить дружбу с командой трусов.
— Бунт? На каком корабле вы ходили до «Скитальца»?

Боцман расхохотался, но быстро задохнулся, и его смех перешел в кашель. Я дал ему немного воды. Успокоившись, он откинулся на койке и прикрыл веки.

— На «Скитальце» и ходил. Им командовал Джеймс Стюард, проклятущий жадный ирландец. Золотой Патрик. Из беглых, и все его люди — каторжники да бандиты. Пиратский кодекс не чтили, договор не подписывали. Сброд. Я пытался сбить из них команду... Нежнее, доктор!
— Простите, Джим. Пальцы...
— Ничего, не дамочка салонная, не рассыплюсь. Да чего вам воду в уши лить — сдал меня наш канонир, продажная, алчная до золота задница! И высадили меня на Проклятущие острова. С одной пулей в мушкете.
— Почему с одной? — высушив инструменты и засыпав в рану лекарственный порошок, я приготовился шить.
— Ах, ну точно. Вы ж не знаете, доктор. Ничего, привыкайте к нашим обычаям. Вопреки всему, что вы о нас думаете, пираты гуманны: без воды и еды у меня оставался лишь один выход.

И Меченый Джим приставил пальцы к своему виску.

— Дикари! — против воли вырвалось у меня гневное. — Скажите, Джим, почему пираты так варварски жестоки?

Боцман побледнел еще больше, до скрипа стискивая зубы, когда я начал зашивать рану. Он держался стойко и продолжал рассказывать свою историю — вероятно, это отвлекало его от боли.

— Дикари, мой чувствительный доктор, это те людоеды, что пасутся на Проклятых Островах. Те туземцы, что возносят молитвы каменным идолам, едят человеческие сердца и совокупляются со своими жертвами во все отверстия, прежде чем поджарить их на костре.

В силу моей профессии и странного образа жизни последних лет, мне удалось повидать всякое: я видел страшные раны, видел развороченные человеческие черепа, видел обожженные тела, внутренности, размазанные по палубе, но именно сейчас к горлу подкатила тошнота. Захотелось выбежать на палубу и свеситься с кормы, выжидая, когда тело перестанут сотрясать болезненные спазмы. С невероятным трудом я взял себя в руки, но голова кружилась, и мне пришлось ухватиться за край койки.

— Вы так живо интересовались историей моего знакомства с капитаном. Не передумали, доктор?

Да.

Похоже, я передумал. Почему-то именно сейчас я остро, до воя захотел домой, в Бристоль. Увидеть отца, обнять маму, кинуться в ноги сестре. Вернуть свою жизнь, свое дело, свой спокойный и правильный устой. Найти моего голландца, спрятать голову на его плече, слушая его тихие и нежные слова восхищения и верности.

— Нет, — ответил я Меченому Джиму. — Я хочу знать.
— В одиночестве я провел на Проклятых Островах два года, прячась от туземцев и издалека наблюдая за их богомерзкой жуткой жизнью. А потом они поймали мальчишку.

Я шил. Несмотря ни на что, руки помнили работу, помнили занятия в анатомическом театре, и я сшивал края раны — четко, аккуратно, ровно. Было что-то в этом мире, чего я не знал и не мог бы постичь. Были места, олицетворяющие собой настоящий ад на земле. И то, что раньше казалось мне жутким и невыносимым, на самом деле было обычной жизнью, обычными человеческими законами, с которыми я просто не мог смириться.

История, которую рассказывал мне сейчас Меченый Джим, морщась от боли и исходя на горячечный пот, находилась за гранью того, что был в состоянии понять и выдержать человек.

— Я знал, что «Лихой Скиталец» раз в восемь месяцев пополняет на Проклятых Островах запасы воды, знал, что со дня на день подлый ублюдок Золотой Патрик, который на прощанье оставил на моей щеке эти метки, свое чертово клеймо, должен кинуть якорь в бухте за каменистым склоном на южном конце острова. И мне был нужен союзник.

Я шил. Я не знал, что буду делать, когда закончу.



Глава восьмая
История Меченого Джима, достойного моряка, чтившего пиратский кодекс, рассказанная им самим


Туземцы Проклятых Островов никогда не заходили на южную часть острова, они шарахались моря и лишь скакали по скалам, охотясь на диких коз. В остальное время дикари смачно жрали друг дружку да молились каменным размалеванным истуканам. В первый мой год я изучил остров, на котором, как надеялся Золотой Патрик, я и сгнию. Но Джим Бивер не из тех, кто покорно отправится в шторм кормить медуз, ха! Я организовал себе отличный шалаш, жрал пойманную рыбу да обворовывал ловушки дикарей. И ждал «Скитальца».

Как и когда на острове появился мальчишка, я, честно сказать, не знаю. Может, его корабль потерпел крушение с северной стороны острова, может, он сам догреб в шлюпке с материка, но в одно прекрасное утро я проснулся от победного вопля — племя ликовало, получив богатую добычу. Кажется, весь остров ходуном ходил от их радостных прыжков и танцев. Мне стало любопытно, дикари не часто устраивали праздники, все больше казни да богомерзкие моления.

Ночью я прокрался в их поселение. Можете мне поверить, доктор — когда я увидел парня лет восемнадцати, европейца, абсолютно голого, привязанного, как жертвенный баран, за руки и за ноги к двум палкам возле одного из жутких истуканов, я разделил ликование дикарей. Судьба посылала мне товарища, способного помочь захватить «Лихой Скиталец» и покончить с Золотым Патриком. Последнее я собирался сделать сам. Хоть голыми руками. Дело было за малым — выкрасть мальчишку из-под носа двух сотен дикарей, вооруженных копьями да камнями и не знающих ни Бога, ни морали, ни души.

Я знал, что жизни парня ничего не грозит как минимум две недели — туземцы готовились к Большой Охоте, перед которой устраивали обычно дикую оргию, длящуюся сутки: курили свою ядовитую траву, жрали сердца провинившихся сородичей, предварительно совокупившись с ними всем племенем сразу. Но не буду шокировать вас подробностями, доктор. Цивилизованному человеку не понять ужасных нравов этих животных, от которых Господь отвернул свой взор.

Аборигены никогда не видели европейцев, и к пленнику у них было особое отношение. Рискуя жизнью, я несколько раз пробирался в их стан и видел, как они устраивают вокруг него громкие страстные моления, как дерутся за право облизать его ноги, проникнуть в его тело, накормить его, сопротивляющегося, как бешеный крокодил.

Чаще всех к нему приходил главный жрец выть свои людоедские песни. Он выжигал на парнишке свои богомерзкие знаки, прелюбодействовал с ним помногу раз за день. Возле ценной добычи всегда несли вахту четверо-пятеро дикарей, но парень яростно рвался из пут, был начеку каждую секунду, ища удобный способ сбежать. Правда, к концу первой недели он уже был настолько измучен регулярными надругательствами, что я ждал — он того и гляди сломается. Удивительно, но он не сдавался.

Я думал вырыть подкоп, чтобы приблизиться к ритуальной перевязи, на которой держали пленника, но не успел бы до праздника Великой Охоты. Я понял, что пора действовать.

Несколько дней я собирал водоросли и перетаскивал их ближе к поселению дикарей. За сутки до жертвоприношения я пробрался ночью в их лагерь и обложил водорослями хижины. Потом обмотал платком лицо и из самодельного лука выстрелил горящей стрелой в хижину главного шамана. От водорослей начал подниматься дым, козьи шкуры запылали, туземцы забегали, заорали, и в этой неразберихе я, прячась в лесу, поджег стрелами еще несколько хижин.

От моей дымовой атаки туземцы окончательно потеряли голову, и мне удалось подобраться к мальчишке.

— Не дергайся, парень! Я тебя сейчас вытащу, — сказал я ему, перепиливая веревки, и когда он поднял на меня взгляд, я вздрогнул.

Никогда не смотрел я в такие стылые глаза. Несмотря на жару и пылающий вокруг огонь, мне стало зябко. Парень был самой ненавистью, души не разглядеть было на дне его темных глаз. Вблизи я увидел причудливые шрамы, которыми покрыты были его спина и плечи: туземцы тщательно готовили жертву для своих божеств.

— Меня зовут Джим Бивер. Ты понимаешь английский? — он коротко кивнул, и я добавил, перерезая последнюю веревку:
— Иди за мной, тут невдалеке есть пещера, там отсидимся и утром переберемся южнее, куда дикари не суются.

Он не ответил, и как только оказался свободен, ринулся прямо в дым. Стало ясно, что парень окончательно лишился рассудка, и я потерял своего возможного союзника. Пока я раздумывал, дать ли деру или последовать за ним, он на моих глазах голыми руками задушил первого попавшегося ему дикаря, забрал его копье и рванул к хижине главного жреца. Я развернулся и побежал к пещере, не желая больше рисковать своей шкурой. Он догнал меня через минуту. В одной руке у него было окровавленное копье, в другой он крепко сжимал амулет главного жреца — крокодилий зуб.

Я довел его до пещеры, где мы встретили рассвет. За все время он не произнес ни слова, и даже когда нам без особых сложностей посчастливилось перебраться на южную часть острова, где у меня было пристанище, он не начал говорить.

Так, в молчании, мы провели месяц.

Вернее будет сказать — в одностороннем молчании. Я, истосковавшийся по человеческому обществу, поведал ему свою историю. Рассказал о себе, в надежде, что парень в ответ раскроет, кто он и откуда. Я травил байки о своих морских приключениях, о странах, где жарко, как в кипящей смоле, об Испанских и Потругальских портах, куда мне доводилось заходить, о самых причудливых кабаках и тавернах, где мне приходилось пьянствовать, о сочных женщинах, которых я любил в этих кабаках, о бесстрашных капитанах, с которыми посчастливилось бороздить моря. О бесценной добыче, которой были набиты трюмы пиратских кораблей.

Он, казалось, не слушал. Просто смотрел на огонь да мял пальцами край набедренной повязки, которую он сделал из моей рубашки, а потом прямо посреди рассказа поднимался на ноги и уходил спать в крошечную скалистую пещеру, где оборудовал себе жилье.

До прихода «Лихого Скитальца» оставалось всего ничего, и я больше не мог ждать. Однажды я сказал ему:

— Парень, я, конечно, не надеюсь на благодарность, но ты мне должен. Я спас твою шкуру и хочу, чтобы ты вернул должок.

В глубине пустых глаз моего спасенного пленника впервые мелькнула жизнь. И я рассказал ему, как попал на Проклятые Острова, рассказал про трусливого недоноска Золотого Патрика. Рассказал свой план по захвату «Лихого Скитальца».

Он выслушал меня так же молча и пропал на три дня. Когда я начал думать, что он погиб, сорвавшись со скалы, или остатки туземного племени снова взяли его плен, он появился с небольшим дорожным сундуком, которого раньше я у него не видел.

— Мистер Бивер, — церемонно поклонившись, промолвил он хрипато и глухо, — я благодарю вас за спасение моей жизни. Примите искренние уверения в моем расположении и верности. Для меня станет честью наказать мерзавцев и помочь вам завоевать «Лихой Скиталец».

Я был поражен и обрадован, хотя его вежливая, образованная речь сбила меня с толку. Пожав протянутую ладонь, я спросил, как его зовут, и он ответил, ненадолго задумавшись:

— Джей Ти. Зовите меня Джей Ти, сэр.

Наше пребывание на Проклятых Островах подходило к концу.


***
Меченый Джим, измученный горячкой и операцией, бессильно прикрыл глаза. Я промывал инструменты от крови, удивляясь тому, что пальцы начали дрожать только теперь, а во время штопки раны я действовал спокойно и хладнокровно.

Врачебный долг велел дать моему пациенту снотворное и оставить его отдыхать после битвы, ранения и тяжелого лечения. Рассказ боцмана никак не помещался в моей голове, я хватался за спасительную мысль о том, что это все пиратские байки или горячечный бред, но шрамы на теле Бешеного Джей Ти, но крокодилий зуб?

Картины произошедших событий, вызванные моим воображением и невероятной историей Меченого Джима, полностью застили реальность. Я представлял одинокого, измученного, израненного Джареда, загнанного, пойманного, будто зверь, для принесения в жертву людьми, не знакомыми с цивилизацией , людьми, более близкими по своему развитию к животному, нежели к человеку. Я боялся казни посредством раскаленного прута, введенного в анус, но теперь, когда я представлял пытки Джареда, которым он подвергался несколько недель, все страхи становились ничтожны перед лицом подобной стойкости.

— Сколько лет назад случилась эта история? — обратился я к боцману, и он ответил, не открывая глаз:
— Да уж года четыре, как мы ходим с капитаном на «Скитальце».
— И вы не знаете, как он попал на тот остров?
— Нет, доктор, да мне и все равно. Важно, как он оттуда выбрался.

Меченый Джим оживился и открыл глаза, словно воспоминания придали ему сил.

— Сделайте мне одолжение, доктор. Откройте сундук и достаньте оттуда бутылку рому. И если капитан узнает, скажите — мол, это я разрешил пациенту.
— Вам сейчас нехорошо пить, мистер Бивер.
— Я всегда пью, когда у меня праздник, а когда я вспоминаю о кончине этого мошенника, Золотого Патрика, так тогда у меня сразу праздник и случается. Ну что вам стоит, доктор? Полглоточка.

Я сжалился над раненым боцманом, и под строгим моим наблюдением он хлебнул рому из темной пыльной бутыли.

— Как же вы выбрались с острова, мистер Бивер?
— О, — боцман заулыбался мечтательно. — Не буду утомлять вас подробностями нашего с Джей Ти нападения на «Скиталец», скажу только, что такого яростного, безжалостного, не знающего страха пирата, как мой спасенный мальчишка, не видывал ни Старый, ни Новый свет. Тогда он паршиво орудовал саблей и не умел стрелять, поэтому мушкет и другое оружие, которое я украл, воспользовавшись пьянством вставшей на якорь команды Золотого Патрика, он употреблял черт знает как. Саблей бил плашмя по головам, рукояткой мушкета засадил в лицо канонира, сдавшего меня. Но самое главное, доктор... Самое главное — он подарил мне Золотого Патрика. Вскарабкавшись, как кошка, по веревочному трапу на борт, он убил несколько матросов, преграждавших ему путь, и когда я, следуя за ним, ворвался в капитанскую каюту, Джей Ти стоял на столе и локтем сдавливал горло Золотого Патрика. Ублюдок хрипел, дрыгался и пытался ругаться, но я видел: стоило Джей Ти захотеть, и он сломал бы мерзавцу шею. «Он ваш, мистер Бивер», — кивнул он мне и кинул свою саблю. О, доктор, как сладко хрустнули позвонки капитана Джеймса Стюарда, когда я отрубил его гнилую башку!

Воспоминания о мести успокоили боцмана лучше лекарств, и вскоре он уснул, придерживая ладонью повязку на плече. Я собрал свой саквояж и на нетвердых ногах вышел из каюты.



Глава девятая
Сложная партия


На палубе «Лихого Скитальца» верховенствовал Растяпа Боб. Как я лечил людские тела, так и он сейчас пытался подлатать раненую бригантину, чтобы добраться до суши и встать на ремонт. Плотник носился по всему кораблю, как взбесившееся ядро: пыхтя, он отдавал указания матросам спускаться за борт и прикрывать пробоины парусиной, гремел инструментами, скрипел снастями, поднимая реи, грязно ругался возле бизань-мачты, превратившейся в жалкий обрубок с зазубренными краями.

Прямо на развороченной палубе я оказал помощь нескольким матросам, нуждавшимся во врачебном осмотре, но к стыду своему вынужден признать: мои мысли были далеко, где-то на Проклятых Островах. Сердце болело от сострадания к мечтателю Джареду, потерявшему отца, к мальчишке, не умевшему даже орудовать саблей — и попавшему в руки дикарей. Теперь моя попытка протянуть руку помощи Бешеному Джей Ти казалась настоящей издевкой или наивным простодушием. Что могла предложить родина человеку, который прошел через ад на земле и выжил? Что мог предложить я?

Несмотря на пробоину по ватерлинии и сильный крен на правый борт, «Скиталец» выровнялся и лег на курс. Я видел, как мелькает то тут, то там просмоленная треуголка Бешеного Джей Ти, надетая на красный платок, слышал хлесткие приказы. Видел, как капитан встал у штурвала, парадно-официальный: в белой рубашке и синем военном камзоле. Странным образом его непривычно торжественный вид внушал уверенность; глядя на то, как спокойно он смотрит вдаль, как ровно держит спину, все волнения о неисправности корабля и нашей возможной гибели отступали плавным отливом.

Здесь, в море, возле отполированного его руками штурвала он действительно был дома, и я с удивлением понял: наши с ним судьбы связаны. Едва ли на «Скитальце» найдется хоть один человек, кто знает сейчас о капитане больше, чем я — презренная сухопутная крыса, незнакомец, захваченный в плен после бесчестного боя. Джим Бивер видел перед собой не знающего страха и отчаянья моряка, убивающего голыми руками своих врагов, он восхищался живучестью и смелостью своего предводителя. К тому же боцман был необразован, и даже если бы нашел дневник Джареда Падалеки — не смог бы его прочесть. Вряд ли он знал настоящее имя Бешеного Джей Ти. Вряд ли понимал, кем тот был до Проклятых Островов. Вряд ли мог распознать в шальной ярости — раненое сердце юноши, чья возлюбленная предпочла его брата и забыла о его чувствах.

Как же Джаред попал к дикарям? Что случилось после смерти его отца?

Мне нечего было рассчитывать на то, что Бешеный Джей Ти поделится со мной своими тайнами. И тем не менее я с колотящимся сердцем направился к капитанской рубке, чтобы лишний раз взглянуть на человека, которого не мог перестать желать ни на минуту — даже теряя себя в его жесткой ласке, зажимая в горле сладкие стоны, даже отключаясь от боли под его кнутом.

Я поднялся на капитанский мостик, перешагнув обломки перил. Бешеный Джей Ти как будто не замечал меня: сощурившись, он буравил горизонт нечитаемым взглядом. Если бы я не знал, что он пират, если бы не видел его шрамов, не наблюдал его — бесстыдного, полуголого, пугающего команду убийц и мерзавцев одной своей дикой улыбкой — можно было бы вообразить его за штурвалом военного тридцатипушечного фрегата во флотилии Ее Величества.

— Капитан, вы не ранены? — лучшего вопроса для начала беседы я, каюсь, не смог придумать.
— Знаете, что обо мне говорят на корабле, доктор? — все так же не обращая на мою персону ни малейшего внимания, спросил у океана Джей Ти.
— Команда избегает меня, капитан. Но я знаю, как вас боятся и уважают.
— Они говорят: «Бешеный Джей Ти ест человеческие сердца», — бесстрастно продолжил капитан.
— Подобные суеверия свойственны матросам и солдатам.
— Суеверия, говорите? — капитан наконец повернулся и отстраненно взглянул в глаза. — Они правы, доктор Эклз. В сердце — самая суть человека. Сердце врага дарует неуязвимость. Я не ранен. Я неуязвим.

И Бешеный Джей Ти опалил меня своей ликующей безумнейшей улыбкой и крутанул штурвал. Я пожал плечами.

— Плавая по морям с командой головорезов, которым не страшен сам морской черт, полезно распространять слухи о собственном бессмертии. Сомневаюсь, что каннибализм может быть свойственен цивилизованному человеку, но я верю, что вы неуязвимы. Мне просто очень хочется в это верить, Джаред.

Крупная дрожь прошла по телу капитана, лицо исказилось, меняя черты до неузнаваемости, и пальцы метнулись к эфесу сабли. Не прекращая смотреть в его потемневшие от едва сдерживаемого гнева глаза, я вежливо поинтересовался:

— Какие у вас планы, капитан? «Лихой Скиталец» нуждается в ремонте. Мы направляемся к суше?

За моей спиной раздался грубый голос квартмейстера мистера Фуллера:

— Мы идем к островам Кабо-Верде, встанем в бухте Порту Гранде, да только наши планы не должны вас касаться никоим образом, доктор. Вы-то не в команде, а рабам не пристало греть задницы на капитанском мостике. Тайлер! Где тебя шатает, зелень ты подкильная?! А ну-ка, сопроводи мистера доктора обратно в его комнаты, чтобы под ногами не путался.
— Есть, сэр! — звонко выкрикнул юнга, взбегая на мостик по ступенькам.

Он грубо дернул меня за локоть и конвоировал в трюм. На лестнице я попытался обернуться, но Тайлер упер острие сабли между моих лопаток, и я не знаю, сожалел ли капитан о моем уходе или ему было совершенно наплевать.

В отсеке трюма, где дожидалась моя клетка, оказалось по щиколотку воды, но юнга не обратил на это внимания, звякнул ключами и исчез. Я кое-как устроился на корточках у стены, кутаясь в промокший камзол капитана. От холода меня била противная дрожь и мысли смерзались в пустой голове. От нечего делать я принялся вспоминать географию, представляя, где затерялись на карте африканские острова Кабо-Верде, с незапамятных времен принадлежащих Португалии, и только во времена испанского владычества временно отходившие «грязным кабальеро», как выразились бы здесь, в пиратской компании.

Если судить по рассказам капитана Томаса Юстона, Бразильская Табачная компания с разрешения португальского короля вывозила с островов рабов на сахарные и табачные плантации. Я слышал неприятные разговоры — будто порт одной из бухт Кабо-Верде использовался пиратами для передышки между разбойничьими морскими охотами на торговые корабли. Теперь мне предстояло воочию убедиться в этих слухах.

Воспоминания о Томасе Юстоне заставили меня подумать об «Елизавете 1696», вспомнить команду, пассажиров и новорожденного ребенка, которого Бешеный Джей Ти одним своим словом отправил на гибель в хлипкой шлюпке.

Что же я делаю? Как пытаюсь добиться искупления? Оправдывая беспощадного убийцу? Страстно ища доказательства его человечности, тяжелой судьбы, превратившей его в хищного кровожадного зверя?

Я закрыл глаза и несколько раз глубоко вдохнул в попытке обуздать накатившее отчаянье. Я колебался, я размяк, я слепо шел на поводу своих преступных чувств, я терял себя перед безразличным к моей судьбе убийцей, в чьей сердцевине мне так отчаянно хотелось разглядеть неравнодушие и человечность.

Их не было там. Остался лишь мрак, способный поглотить меня целиком. Сжечь окончательно мою душу, которой давно было отведено место в самом страшном огне.

Спал ли я или грезил наяву? Это были мои собственные мысли, или противоречия, разрывающие меня на части, вызвали гнетущий поток библейских образов из книги богослова Джорджа Герберта, которую я зачитал до полной ломкости страниц за те два года, что путешествовал на «Елизавете»? «Ад полон добрых намерений и пожеланий», — писал он. Воистину так.

Ад, в котором я оказался сейчас, вовсе не пылал. Он был мокрым и ледяным, в нем не хватало воздуха, и я болтался между землей и небом, как мертвец, без опоры и цели.

Пришел в себя я от удара головой о прутья моей тюрьмы. Понадобилось несколько секунд, чтобы понять, почему я по шею в воде и где, собственно, пол. В трюме, прямо в моем отсеке обнаружилась течь, а судя по тому, как швыряло на волнах «Лихой Скиталец», корабль попал в шторм.

Сжимая пальцы на решетке, я рывком подтянулся выше, вставая на ноги. Воды мне оказалось по пояс, но трюм стремительно наполнялся. Я крикнул, пытаясь привлечь чье-нибудь внимание, но за грохотом волн, играющих бригантиной в кёрлинг, меня не было слышно. За ударами грома и воем ветра с трудом я различал крики матросов, спускающих паруса, отрывистые приказы квартмейстера, хлюпающий стук помпы, отсасывающей воду где-то в носовом отсеке корабля.

Безнадежно я рванул к пробоине, через которую хлестал в мою клетку океан, и попытался заткнуть ее камзолом капитана, но от моих усилий дыра, похоже, становилась только шире.

— Не так! — крикнул я отчаянно, цепляясь за решетчатый потолок клетки. — Дьявол прокаженный, только не так!

«Скиталец» швырнуло вправо, и меня с головой захлестнуло волной. Там, выше, еще был воздух, но где находится то самое «выше», я не понимал, и только колотил руками, тянул шею и тряс под водой неподдающуюся решетку.

— Вы с поразительной страстью умеете ругаться, доктор. Мистеру Фуллеру стоило бы у вас поучиться, — услышал я, когда вода на мгновение схлынула.

Бешеный Джей Ти спрыгнул в затопленный трюм и чуть не вплавь добрался до клетки. По-видимому, ключа у него не было, и теперь он методично бил эфесом сабли по замку моей темницы.

Я сплюнул воду и закашлялся. В ответ на мой вопросительный взгляд, пират пожал одним плечом и сообщил невозмутимо:

— Знаете, у меня возникло непреодолимое желание сыграть в шахматы. А мистера Бивера, моего партнера по игре, один самонадеянный врач накачал лекарственной отравой.
— Шахматы? — переспросил я, совершенно ошарашенный. — Капитан, мы идем ко дну? Далеко земля?

Бешеный Джей Ти в очередной раз саданул по замку, и в эту минуту пол снова перепутался с потолком, меня швырнуло на дверцу клетки и в легкие попала вода на судорожном вдохе.

Я помню, как дверца поддалась, как капитан поднырнул, толкая меня к спасительному выходу на палубу, как он почти на себе волок меня, выкашливающего на каждом вдохе соленую воду, к капитанской рубке, как нас швыряло порывами ветра о сломанные мачты и такелаж. Последнее, что я успел увидеть, делая шаг в каюту капитана, это яркую, как золотая гинея, луну, выглянувшую в прорыв между тучами. Шторм стих так же быстро и неожиданно, как начался.

Свет от тусклой керосиновой лампы, висящей над дверью в каюту, высвечивал причудливыми мазками простую шахматную доску, которая стояла на письменном столе. Грубо выточенные фигуры, выкрашенные золотой и красной краской, валялись на полу, и пока капитан открывал очередную бутылку рому, я, ежась от прилипшей к телу мокрой соленой одежды, собрал их все и расставил на доске. Только никак не мог найти черную королеву — должно быть, она закатилась под койку или в угол, где стояли несколько ящиков с порохом.

Бешеный Джей Ти скинул на спинку стула мокрый камзол, выглянул в иллюминатор и обернулся ко мне.

— Насланный шторм. Как проклял кто. Верите в такое, доктор?

Я молча отжал край рубашки, странно опустошенный. Думаю, мои терзания и полный разлад с собой не смогут возбудить интерес читателя, ежели таковой найдется, но правда в том, что мне стало наплевать на то, какой еще виток сделает моя судьба. Капитан спас мою жизнь — не это ли главное доказательство того, что Джаред жив, он здесь и он не безучастен? Но вопреки его великодушному и смелому поступку, я никак не мог отыскать слова благодарности. Возможно, бешеный Джей Ти изменил мое предназначение: захлебнуться в трюме пиратского судна, запертому в рабской клетке.

Капитан оглядел меня внимательным прищуренным взглядом и спокойно продолжил:

— Если Растяпе Бобу хватит упорства заделать течь в трюме, к утру при таком ветре доберемся до бухты. Часов через пять. Земля близко, сложно отдать Богу душу. Когда корабль разваливается на куски, всегда найдется обломок, за который можно ухватиться. И доплыть до своего Проклятого Острова.

Кожа зудела от соли, я мечтал бы вымыться в пресной воде, если бы не охватившая меня безучастность.

— Мистер Бивер рассказал мне о вашем знакомстве, капитан, — выговорил я через силу, поскольку нужно было поддерживать беседу. — Многие, возможно, предпочли бы утонуть, чем очутиться на Проклятых Островах.

Я опустился за стол напротив черных фигур и вместо королевы поставил на доску чернильницу, выточенную из черепа какого-то мелкого грызуна неизвестного мне вида.

— О, Джим! Заботливый и верный Джим! — процедил Бешеный Джей Ти сквозь зубы.

Капитан снова переменился, в нем забурлила беспокойная злость. Когда он усаживался напротив меня за шахматной доской, я заметил, как дергается край его рта, как нервно дрожат длинные пальцы. Несмотря на апатию, я отлично помнил, как эти пальцы зарывались мне в волосы, как трогали меня бесстыдно и жадно, оставляя отпечатанные под кожей метки.

— Раз уж вы гость в пристанище чудовища, доктор, забирайте белых.

С этими словами капитан перевернул доску. Я кивнул ему, принимая смену фигур, и двинул вперед свою пешку. С мокрых волос текло за шиворот, и раздражающие мурашки отвлекали внимание от доски.

— Отчего же вы называете себя чудовищем, капитан? После того что я узнал о вашем пребывании на Проклятых Островах, вы кажетесь мне самым смелым и самым сильным духом человеком из всех, кого я знал и о ком слышал.

Мои искренние слова капитан встретил ледяным молчанием. Он ответил своей пешкой, и я, не желая затягивать партию, отправил в центр коня.

Бешеный Джей Ти играл жестко, он брал много фигур, проявлял хитрость и коварство, подстраивая ловушки и загоняя белых в тупик.

В середине игры у меня оставалось три пешки и три фигуры: ферзь, конь и король, на которого напирали вражеские силы. Мы молча передвигали фигуры, капитан даже забыл предложить мне рому, да и сам оставил початую бутыль на своем морском сундуке возле окна.

— Вы больше не задаете вопросов, — заметил Бешеный Джей Ти и съел одну из моих несчастных пешек.
— Не задаю, капитан.
— Получили все ответы? — капитан с широкой улыбкой заглянул мне в лицо, но я увидел на дне его зрачков злое разочарование, которое он безуспешно пытался скрыть.
— Совсем нет. Должно быть, я больше не чувствую себя вправе предлагать вам свою помощь и разглядывать под лупой пунктир вашей сложной судьбы. Вы спасли мне жизнь, Джаред. Я благодарен вам, но не думаю, что смогу хоть чем-то отплатить. Как вы верно заметили: не имеет значения, стоит ли моя подпись на вашем договоре или же нет. На «Лихом Скитальце» есть корабельный врач.

Все время, что я отвечал на неожиданный вопрос, мой взгляд был прикован к доске. Поэтому когда мои пальцы на краю стола накрыла ледяная ладонь капитана, я дернулся от неожиданности и едва не смахнул на пол оставшиеся фигуры.

— Тогда почему ты продолжаешь звать меня старым именем, Дженсен? — с тихой и мучительной грустью спросил капитан, и я увидел на мгновение волшебное преображение: передо мной за шахматным столом сидел не пират. Я видел очень одинокого молодого джентльмена, чья жизнь из-за злого рока пошла наперекосяк.
— Шах черному королю, — сказал я мгновенно охрипшим голосом и двинул своего ферзя через все игральное поле в противоположный угол. Капитан отдернул руку и неверяще уставился на доску.

Последние минуты игры я ждал, что противник заметит свой промах и поймет: расстановка его собственных фигур помешает черному королю уйти от противника. Но, увлеченный охотой, капитан не видел капкана, который сам себе расставил.

После длинной пустой паузы капитан расхохотался — по-мальчишески заразительно.

— Да вы коварны, доктор Эклз! Вам палец в рот не клади! Да только вы меня снова удивили. Неужто зрение вас подводит? Не видите мою ладью?

Моим противником снова был Бешеный Джей Ти — не осталось ни намека на чудесное преображение, когда капитан снимал своей ладьей с доски моего белого ферзя.

— Какие же у вас теперь планы, доктор? Вам стоило бы взять себя двойную фамилию. Мистер Эклз-Проигравший. Неплохо звучит, а? Прямо граф или какой-нибудь герцог.
— Мат, — коротко сказал я, переставляя своего коня с черного поля на белое.

Чернильница из черепа диковинного грызуна стала моей.

Оставшиеся фигуры полетели на пол, сметенные широким жестом капитана, полным яростной обиды. Я сглотнул соленую слюну, в который раз не зная, чего ожидать, и поднялся со стула.

— Благодарю за интересную игру, капитан. Пока я на этом корабле — всегда к вашим услугам.

Резко выбросив руку вперед, Бешеный Джей Ти ухватил меня за ворот рубашки и дернул к себе, притягивая лицом к лицу, так что его губы, двигаясь, почти задевали мои.

— Реванш, милый мой доктор. Придется изменить свои планы, потому что я собираюсь взять реванш.



Глава десятая
Тайна семьи Падалеки


Шахматная доска под спиной впивалась острым углом в поясницу, горло ссохлось, разорванная на груди рубашка, загрубевшая от соли, царапала обломком пуговицы воспаленную кожу. Но ничто не имело веса — ведь я находился во рту Джареда. Мое мужское начало, моя предательская плоть — так глубоко, горячо и прекрасно, что казалось: я сплю. Мне шестнадцать, и я схожу с ума от постыдных снов про сына лавочника с соседней улицы. Еще одно обжигающее движение, и я проснусь на мокрых простынях, разом и счастливый, и перепуганный собственным позором.

Все случилось слишком быстро и неожиданно. Бешеный Джей Ти впился в мой рот исступленным поцелуем, толкнулся жадным языком мне за щеку, обласкал небо, прикусил мою губу, зализал широко укус, когда я вздрогнул от боли, и все это — не прекращая меня раздевать уверенными наглыми руками.

Капитан застал меня врасплох, но стоит ли лгать себе: я сдался сам, заведомо бросив борьбу. Когда Бешеный Джей Ти поймал меня в нежданный поцелуй, я мог отпрянуть, защититься, разбить стул и использовать как оружие его ножку, мог ринуться к койке, над которой висели на стене несколько мушкетов, и на деле узнать, заряжены ли они... Существовала крохотная вероятность: я сделал бы нечто подобное, несмотря на мгновенно всколыхнувшиеся желание и страсть, но капитан оторвался от моего рта — ровно настолько, чтобы произнести, сбиваясь с дыхания:

— Ты слаще золота, Дженсен.

И я пропал в его штормящих глазах.

Плохо помню, как я очутился на лопатках, не знаю, почему мы не добрались до койки, но когда Джаред блеснул дразнящим взглядом и деловито облизал темные от поцелуев губы, я ощутил будто бы благословение. Точно ангел коснулся нас обоих крылом, пролетая мимо.

Опасаясь, помимо прочего, быть обвиненным в горячечной патетике и неуместном пафосе, я все же пишу эти строки, ясно осознавая: именно в тот момент к морскому дьяволу отправились все мои прежние справедливые речи и молитвы, полные трусливого ожидания кары небесной. Все мое равнодушное смирение.

Джаред был ураганом. Я выгибался навстречу его рту, я рывком сдернул красный платок с его головы, чтобы касаться лохматых волос, вплетаться пальцами между влажных прядей, пахнущих океаном. Я сжимал до боли зубы, только чтобы не начать говорить: понукать, просить, приказывать, восхищаться.

Я едва не сорвался, когда Джаред отстранился, когда он выпустил меня и низ живота опалило холодным воздухом.

Капитан раздевался слишком медленно, как мне казалось. Слишком долго. Я скинул лохмотья, оставшиеся от рубашки, стянул брюки и приподнялся на локтях, с жадностью наблюдая, как он методично расстегивает синий жилет, сорочку, развязывает узел на поясе...

Прежде чем разломить меня собой, Джаред наклонился и неожиданно, почти неуместно и до умопомрачения нежно провел губами по моим ресницам, целуя веко. Его лицо окаменело и ничего не выражало, как будто он полностью погрузился в себя. Я задержал дыхание, сраженный такой интимной лаской. Сладкие судороги пробивали меня от макушки до пят, я не мог перестать вздрагивать, словно находился под ударами коротких молний. Хотелось приложить Джареда кулаком, чтобы не медлил, накрыть ртом его едкий рот, чтобы стонал, но я терпел из последних сил и только разводил колени, напрягая все мышцы, нарочно перегружая тело.

А потом капитан выпрямился во весь свой потрясающий рост и шагнул ко мне. Смотреть на полностью обнаженного Джареда — загорелого, почти черного в темноте, покрытого шрамами — было больно, точно я вышел из ночного мрака и обратил свой взор к яркому солнцу, слепящему и безжалостному. Без стеснения я разглядывал капитана, как самый желанный подарок, как сбывшуюся мечту, как что-то... мое. Мощные плечи, сильные руки, перевитые канатами натянутых вен, поджарый, обрисованный лунными бликами живот, который мне хотелось вылизывать, пока не заноет от усталости язык, торс, будто выточенный самым умелым древнегреческим скульптором — Господи, этот мальчишка, этот безумный мужчина даже не представлял, как выглядит, не понимал, какой он. Должно быть, каждая шлюха в каждом порту мечтает отдаться ему прямо так, без оплаты.

— Ты роскошный, Джаред, — вырвалось у меня пылко-восторженное, и отступать стало некуда. — Сделай, что хочешь, потому что я могу смотреть на тебя вечно. Потому что я могу... Могу прямо так. Только глядя на тебя. Ты как самый редкий китайский афродизиак.

Дрожа от желания, я ловил каждый оттенок реакции Джареда. Я смотрел на то, как от мимолетного смущения он перешел к любопытству, а после в его прищуренных, вытянутых глазах появился опасный азартный блеск.

— Говоришь, ты сможешь так? Только смотреть?

Он огладил себя широкой ладонью, растопыренными пальцами: сначала грудь, цепляя ногтем темный сосок, затем живот, затем он провел по стрелке волос, указывающей туда, где полно налилась его плоть — и я до сих пор помнил восхитительно-мужской, грубый, терпкий ее вкус.

Со стоном я выгнул спину, терзая укусами губы, бешено мечтая об окончании этой пытки и мысленно умоляя высшие силы оставить все как есть, продлить момент, где Джаред дразнил меня, изучал меня и, того не осознавая, узнавал себя самого. Я сжал себя влажной ладонью, не в состоянии сдерживаться дальше.

— Если хочешь, Джаред, я буду только смотреть. Да, я смогу. Я смогу, мой мальчик, если буду только смотреть.

В один неуловимый шаг Джаред оказался вплотную возле меня. Он надавил своей широкой ладонью поверх моей, пережимая меня и заставляя кусать язык, чтобы не взвыть от прекрасного и такого нужного давления.

— Я покажу тебе мальчика, Дженсен! Похоже, ты слегка забылся и совсем потерял голову. Придется проучить.

И он, наконец, вломился в меня без жалости, без подготовки, без церемоний.

Теперь я морщился и задыхался от грубой боли. В наш прошлый раз Джаред был весь влажный от моей слюны, теперь же меня жгли сухие рвущие движения, и я тихо ждал, когда смогу хоть немного расслабиться, отдаться ощущениям. Но даже такую резкую и жгучую близость я не променял бы ни на что другое.

— Что же ты молчишь, Дженсен? Зачем терпишь? Я обещал проучить, а не наказать.

С этими словами Джаред потянулся из меня и густо сплюнул в ладонь. Никто ранее — ни на море, ни на суше — не заставлял меня испытывать такого пламенного желания: мой капитан только растер по себе влагу, и я... я...
.
— Поторопись. Прошу, — это все, что я смог прохрипеть, вцепляясь до боли пальцами в край стола.

Он заполнил меня, он бился во мне — скоростью, яростью — в своей непрекращающейся личной битве. Его мышцы каменели под моими руками, а я снова царапал его смуглую кожу, ловил его трезвое, но такое хмельное желание и вскрикивал от наслаждения каждый раз, когда он проезжался по мне животом, приближая к скорому кипучему финалу.

— Джаред, — сказал я и поцеловал его подбородок, потому что губы пылали — так мало им было.
— Джаред, — простонал я и зарылся пальцами в его волосы, когда он с силой развел в стороны мои колени.
— Джаред! — крикнул я, ощущая горячую приливную волну, которой не мог больше управлять, которую не осталось никаких сил сдерживать.

Джаред оскалился, замер, приподнявшись надо мной на вытянутых руках, а потом рухнул, будто его подстрелили, и вцепился зубами мне в плечо. Я ощущал внутри, как толчками выплескиваются его желание и застарелая ядовитая злость.

Позже — через несколько минут или часов — Джаред поднялся на ноги и, не прикрывая наготы, прошел к койке, рухнул лицом вниз и расслабленно свесил руку до пола. Я же принялся собирать остатки моей одежды. Капитан промычал что-то бессвязное и поманил меня пальцем, не отрывая лица от подушки.

— Приглашаешь меня в свою постель, Джаред? — спросил я, не двигаясь с места. — Удели чуть больше внимания приличиям. Даже собака не пришла бы на такой зов.

Он вскинулся, выпрямился мигом, напрягся, как почуявший опасность зверь, но, взглянув в мое лицо, расслабленно фыркнул.

— Надо будет поучиться у тебя вот так приподнимать бровь, Дженсен. Доктор Эклз, вас едва ноги держат. Пройдите, пожалуйста, в мою кровать.

Его вежливый изысканный жест, полный светского достоинства, заставил и меня расплыться в улыбке.

— Благодарю вас, капитан. Воспользуюсь, пожалуй, вашим великодушным предложением.

Я почти упал на него, обхватывая руками и ногами длинное сильное тело, утыкаясь носом в крепкое плечо. Джаред не ожидал, замер напряженно, не понимая, видимо, куда деть руки и как вести себя.

— Можешь устроить ладонь на моей спине, если удобно.

Джаред медленно выдохнул носом и обнял меня так осторожно, как будто не его кнут оставил на моей коже грубые рубцы.

Я лениво прихватил губами кожу на его шее, обвел пальцем ушную раковину, обрисовал выпуклую линию ключицы, коснулся языком ямочки у горла. Я оказался пленником на разбойничьем судне, которое едва держалось на воде и в любую минуту могло пойти ко дну. Я потерял свою семью и призвание, а рядом со мной в полутьме пиратской каюты лежал озлобленный убийца, человек, находящийся на грани душевной болезни и способный прикончить меня голыми руками. Я не мог вспомнить, когда еще был настолько счастлив.

— Давно ты придумал стать врачом, Дженсен? — глухо спросил меня капитан, неосознанно подставляясь под мою ласку и прикрывая отяжелевшие веки.
— Давно. В детстве, еще до школы, у меня очень сильно заболело ухо. Я не мог учиться, не мог спать, только плакал и обижался на такую несправедливость. Мой гувернер, мистер Реджинальд Кит, отвел меня к доктору, тот закапал в мое несчастное ухо какие-то капли, и к вечеру все прошло. Тогда я подумал: лекари и врачи — настоящие колдуны, но не злые, а добрые. Они имеют власть над нашими телами. Над жизнью.
— Что я слышу, доктор Эклз? Вы пошли спасать людей ради власти?

Я тихо рассмеялся. Джаред совсем расслабился, обмяк возле меня: он водил безотчетно кончиками пальцев по моей спине, прямо между лопаток, и у меня от удовольствия кружилась голова. Искалеченная кнутом, теперь моя спина стала слишком чувствительной, и я неумолимо возбуждался, прижимаясь своей твердостью к бедру моего невозможного любовника.

Поддавшись желанию, я чуть не забыл про вопрос, но Джаред словно бы нехотя открыл глаза и, чуть прищурившись, показал, что ждет ответа.

— Власть? Навряд ли. Ты во всем и во всех подозреваешь темные намерения? Впрочем, может, ты и прав, и я просто искал в лечении пациентов искупления за то, какой я.

Джаред приподнялся на локте и перевернул меня на лопатки. Керосинка почти догорела, и невозможно стало разобрать выражения его глаз. Но голос был... музыкальным. Да, наверное, это самое лучше слово. Так капитан звучал, когда пел те несколько завораживающих строк странной пиратской песни.

— Какой ты? Ты хороший человек, Дженсен. Если хорошие люди правильно себя ведут, они попадают на небеса, а жизнь дарит им мир и спокойствие.
— Как ты оказался на Проклятых Островах, Джаред? Что стало после смерти твоего отца?

Джаред окаменел, ледяная игла кольнула мое сердце — показалось, что рядом со мной бездушная статуя. Лишь лихорадочный блеск глаз выдавал жизнь в капитане. Его ладонь медленно поползла по моему бедру, миновала живот, надавила на ребра и безжалостно подобралась к шее. Длинными умелыми пальцами Джаред сжал мое горло — я мог дышать, но говорить получалось с трудом. Не опуская глаз, я размеренно произнес, страшась пошевелиться:

— Я знаю о тебе слишком много и слишком мало, Джаред Тристан Падалеки. Капитан. Бешеный Джей Ти. Я хотел бы знать все.
— Почему? — через силу сплюнул слово Джаред.

Так же плавно я поднял руку и разжал по одному его пальцы на моем горле. И повел ладонь обратно, вниз, где гудело, где самым острым образом прорывалось мое отчаянное, все еще неудовлетворенное вожделение.

— Ты сам видишь. С первого дня. Ты висельник, Джаред. Ты убийца и бессовестный грабитель. Но ты не плохой человек. Может быть, ты лучше меня.

В изнуряющем, томительном, монотонном ритме капитан начал двигать по мне сжатым кулаком.

— Хотите вылечить меня, доктор Эклз? Но у меня нет никакого недуга. Налей мне рому, мой печальный Роджер... Налей мне рому... Он всего-навсего меня убил.

Рука Джареда остановилась резко, и пальцы сжались, доставляя сладкую боль. Но я слушал его так внимательно, что это почти не отвлекало. Почти.

— Джеффри. Мой дорогой старший брат. Мой друг детства. Я так и не попрощался с отцом. Поднялся шторм... Шторм... Сильнее его я не помню. Я тогда думал — это мое горе. Моя боль, и море знает... Море всегда все знает...

Речь Джареда стала путаной и бессвязной, он не смотрел на меня больше, его взгляд заволокло воспоминаниями, он рухнул во тьму внутри себя, вытаскивая то, что, вероятно, многие годы пытался забыть, в чем черпал свою нечеловеческую силу, и стойкость, и уверенность в собственном бессмертии. Пальцами он слепо ласкал меня, будто не отдавая отчета в том, что делал.

Мне сделалось по-настоящему страшно.

— Джеффри вывел меня на корму. Корабль скрипел, скрипел, ветер выл, драл паруса на куски. Матросы кричали там, на носу, матросы хотели спастись. Он протянул мой дорожный сундук, где лежали книги, запас белья и личный дневник. И сказал... Он сказал... Мой брат. Тебе это не надо. Тебе не нужна торговая компания отца. Тебе не нужно его наследство. Он сказал: ты беспризорный. Ты бродяга. И еще он сказал. Мне жаль. Я летел. Летел. И океан поймал. Океан меня спас, сбил волной с кормы такелаж и несколько пустых бочек из-под сушеной рыбы. Мне удалось ухватиться за одну. Я кричал. Звал Джеффри, звал отца, звал Бога. Я просил прощения, срывая глотку, извинялся за все мои бывшие и будущие грехи. Но корабль с моим мертвым отцом и его единственным теперь сыном Джеффри Падалеки ушел по курсу, ушел бороться со штормом. А я остался умирать. Но я бессмертный, Дженсен. Бессмертный. Чудом мне удалось сохранить мой сундук, укрыв его в бочке. К утру меня без чувств вынесло к Проклятым Островам.

Керосиновая лампа мигнула напоследок и погасла. От луны в иллюминатор пробивался яркий серебряный свет, искажая и увеличивая предметы вокруг нас, покрывая пол, стол и стулья световой прозрачной пылью.

Я не слышал истории более жуткой. В поселении дикарей с Джаредом случился оживший кошмар, адова мука, воплощенное проклятье. Но то, что сделал с семнадцатилетним мальчишкой его старший брат — не по злобе, не из мести, не ради наказания, а только лишь ради наследства — не находило места в моей голове. Тот Джаред, которого я видел между строк его наивного детского дневника, отказался бы сам от наследства, если бы его любимый брат попросил о такой малости. Ушел бы в море и оставил отцовскую компанию Джеффри. Но это бездушное чудовище предпочло взять на себя смертный грех убийства. Ради денег, ради одних только денег.

Мокрым лбом Джаред уперся мне в плечо, ускоряя движение руки, как будто не существовало сейчас ничего для него важнее, чем довести меня до экстаза. Я замотал головой в бесплодной попытке вытряхнуть из ушей, из головы, из глаз такую страшную в своей беспощадной обыденности историю, нарисованную передо мной словно живыми красками: дьвольской бурей, отчаянными криками Джареда, осязаемым ужасом мальчишки, постепенно осознающего, что спасения не будет. Единственный человек, который мог бы помочь тонущему в бурю, жаждал его гибели.

С трудом мне удалось остановить неотвратимое, упорное движение руки моего капитана. Не знаю, откуда у меня взялись силы, но я сбросил Джареда с себя, ударил в плечо, перевернул на спину и начал покрывать поцелуями его лицо, шею, плечи. Я щипал его кожу, впивался зубами, клеймил его поверх шрамов, оставленных островитянами-каннибалами, елозил ладонями по телу сильно, до скрипа.

Мне нечего было ему сказать. Забудь? О, подобное он вспомнит и на самой последней исповеди, если она бывает у пиратов перед смертью. Прости? После того как его убийца, его родной брат забрал себе его возлюбленную Адриану, о прощении мог бы говорить лишь святой или блаженный. Не думай? Он не думал, он давно уже не думал, Бешеный Джей Ти. Он стал самим океаном — безжалостным, злым убийцей, стихией без намека на страх и сострадание.

Я мог только облегчить для него момент. Мог удержать на краю доски, балансируя вместе с ним над бездной больных воспоминаний.

Когда я принял его в рот, он не издал ни звука, но дышал тяжело, с всхлипами, надрывно и часто. Он таранил меня так, будто секунды шли на счет, будто его время было на исходе. С непристойным звуком я пропустил его между губ, а затем, выдохнув длинно, начал садиться сверху, опираясь на тяжело вздымавшуюся грудь.

Он подкинул бедра мне навстречу и словно бы проснулся, в изумлении и восторге глядя мне в лицо.

— Будь я проклят, доктор! — пробормотал он невнятно и подхватил меня надежными ладонями под ягодицы.

Мне неловко описывать во всех подробностях наш рьяный танец. Он длился до утра, и я изматывал Джареда, изводил, не давал передышки. Он подчинялся с неожиданным смирением, глядел на меня без устали, обжигал метущимся открытым взглядом. Он рвался облизывать мои губы, его неутомимые руки полировали мою кожу болезненной неостановимой лаской, мы гасили крики наслаждения в поцелуях, и ближе к утру, когда мы прилипли друг к другу так крепко, что не могли расцепиться, я увидел на его губах настоящую улыбку — солнечную и искреннюю. Улыбку человека с чистым спокойным сердцем. А потом голос юнги Тайлера Джонсона возвестил на весь «Лихой Скиталец» звонко и громко:

— Земля! Кабо-Верде по правому борту!

Мы прибыли на Острова Зеленого Мыса.



Глава одиннадцатая
В пиратской бухте


Услышав сигнал юнги, Джаред Джаред мигом выбрался из постели. Пока я надевал штаны, он успел полностью облачиться в парадное обмундирование и теперь перевязывал платком волосы. Затем он вложил в ножны саблю и зарядил три мушкета. Один протянул мне.

— Порту-Гранде — не самая гостеприимная к чужакам бухта, Дженсен. Будь начеку.

Я кивнул, заткнул мушкет за пояс и спросил:

— Раз ты настолько щедр, может, отыщешь для меня какую-нибудь одежду?

Джаред огладил плывущим взглядом мои голые плечи и качнул головой:

— Предпочитаю видеть тебя таким. Но не собираюсь делиться, знаешь ли.

И он выдернул из ящика идеально выглаженную батистовую сорочку, которая пришлась мне почти впору.

У капитанской каюты нас встретил боцман.

— Доковыляли, капитан! — кивнул он в сторону суши.

Я подошел к борту и некоторое время вглядывался в неровный рисунок скал, ограждавших удобную бухту Порту-Гранде. Самая верхняя точка острова — громоздкая тупо срезанная вершина — смахивала на давно потухший вулкан. Я скользил взглядом по редким островкам зелени, рассматривал чаек, летавших с пронзительными криками над волнами, и корабли, пришвартованные у берега.

Меченый Джим встал рядом со мной, приложив обветренную ладонь ко лбу козырьком и щурясь от бликов, вышибаемых солнцем из неспокойного моря.
. — В Порту-Гранде швартуется множество наших старых знакомцев, доктор. У пиратов, как вы успели заметить, скверный характер, да и конкуренции мы не любим. Так что если хотите выжить на суше — держитесь меня или капитана. Вижу, вы нашли общий язык?

И боцман выразительно указал глазами на мушкет за моим поясом.

— Как ваше плечо, мистер Бивер?
— Вашими молитвами, доктор! — боцман продемонстрировал мне в улыбке свои редкие зубы. — Благодаря вашей заботе эта царапина затянется уже к вечеру.
— Что же, в здешней бухте не отыскать честного капитана честного судна?
— Отчего ж, — охотно ответил Меченый Джим. — Торговые суда заглядывают в здешние воды, пополняют запасы, встают на килевание.
— Килевание — это как повезло Кислому Вилли? — усмехнулся я. Меченый Джим крякнул, что должно было, видимо, изображать смешок.
— Это когда выходишь на мель, цепляешь фал за верхушку мачты и кладешь судно на бок. От ракушек очистить, дыры от ядер залатать. Если вы с капитаном сговорились, советую наведаться к здешнему аптекарю. Медикаментов нам в плавании понадобится изрядно, а вы уж свои истратили почти.

Меченый Джим протянул мой же кошель, при пиратской атаке на «Елизавету» украденный вместе с моим камзолом. На ощупь кошель стал гораздо толще, чем был.

Я убрал его в карман брюк. Ветер растрепал меня, бросая на лицо жесткие от соли пряди, солнце слепило, мешая наблюдать за выступающей навстречу «Скитальцу» скалистой бухтой. Я прочесал спутанные волосы пальцами и попробовал придержать их на затылке, чтобы не лезли в глаза.

— Так будет гораздо удобнее, — раздался у меня над ухом тихий голос, и капитан повязал мою голову своим платком, затянув на затылке крепкий узел.
— О, подарок от капитана? — хмыкнул рядом Меченый Джим. — Добро пожаловать в команду, доктор Эклз!

Когда я обернулся, чтобы поблагодарить Джареда, его уже не было за спиной — он умчался на капитанский мостик и оттуда раздавал указания матросам готовиться к швартовке.

Примерно через час искалеченный «Лихой Скиталец» бросил свой якорь в Порту-Гранде.

Бешеный Джей Ти собрал своих пиратов на палубе и объявил, что у команды есть сутки, чтобы отдохнуть на берегу, мертвецки напиться, втянуться в хорошую драчку, познакомиться с парочкой сговорчивых леди и привести в порядок свои рожи перед тем, как вернуться на корабль. В починке «Скитальца» каждая пара рук на счету, и если хоть один дезертир не вернется на судно вовремя — пусть ищет себе новый дом и нового капитана.

Пираты прокричали трижды «Виват капитану!» и гомонящей нестройной толпой выкатились по трапу на берег, покачиваясь от долгого плаванья и обсуждая планы попойки.

— Прикидываешь, как бы сподручнее сделать ноги, доктор? — опалив мое лицо зловонным дыханием, ехидно поинтересовался квартмейстер, преграждая мне путь на берег. — Думаешь, одурачил Бешеного Джей Ти, одурачил Меченого Джима? Вижу, капитан доверил тебе пукалку? Вот только не заметил я твоей подписи на нашем договоре. Надо было отправить тебя на корм акулам, мистер вежливый доктор!
— Мистер Фуллер, я смотрю, вы, еще не сойдя с корабля, успели надышаться винными парами из ближайшей портовой таверны? Разве капитан объявил меня пиратом? Разве я присягал вашему флагу и команде? У меня мушкет, и я по-прежнему доктор, и по-прежнему готов помочь каждому больному, кто обратится ко мне за помощью. И кстати, мистер Фуллер, говоря откровенно: я слышал, что пираты-англичане сражаются на суше не очень-то лихо.

Я холодно и откровенно оценил взглядом его расплывшуюся фигуру и проигнорировал лязг угрожающе выдвинутой из ножен сабли.

— Если у вас нет ко мне никаких вопросов, с вашего позволения, я сойду на берег.
— Доктор Эклз! — окликнул меня капитан с дощатой пристани. — Не хотите ли промочить горло?
— С удовольствием, капитан! — отозвался я. — Мистер Фуллер, надеюсь, наше небольшое недоразумение исчерпано.

Квартмейстер нехорошо осклабился, но оттерся от трапа и позволил мне пройти.

За два года моих скитаний по морям на «Елизавете» я не видал питейных заведений, подобных таверне «У Маринью». В портовых кабаках всегда обреталась разномастная публика, но общество, что обитало в лучшем притоне Кабо-Верде, вдыхая вместо воздуха густое табачное марево, представляло необычайную смесь всех известных и неизвестных мне рас и сословий. Как животные, что в засуху не убивают друг друга у водопоя, так и эти моряки самых разных наций и занятий соблюдали хлипкое перемирие, оставляя монеты своих и чужих стран владельцу таверны, Перейро Маринью, высоченному, черному как смоль негру. В его толстых мочках болталось по золотому кольцу, а на голове восседал белый судейский парик, будто бы намекая каждому: здесь свободная зона, здесь все равны перед законом разгульного кабака. Веселись и дай отдыхать другому.

Впрочем, то тут, то там возникали мелкие потасовки и стычки, слышался треск ломающихся стульев и звон бьющихся бутылок. Французы норовили столкнуться с англичанами, над испанцами подшучивали зло и опасно, разводя на драку, голландцы и португальцы спорили до хрипоты о правах их стран на африканские колонии и о том, чей король лучше воюет.

Здесь в самых темных углах за грубыми столами совершались тайные сговоры и заключались торговые сделки, здесь делали распутным женщинам детей, которые никому не будут нужны, здесь пиратские капитаны бросали пыль в глаза друг другу своим грозным и безжалостным видом. Здесь Бешеный Джей Ти вызывал неподдельный интерес каждого посетителя таверны.

Я, капитан и Меченый Джим целый день пили отличный ром, сидя за тяжелым устойчивым столом. Случись вдруг землетрясение, думаю, этот стол остался бы на своем месте и даже не покачнулся бы. Как и выструганные из твердого темного дерева кружки. Напившись, Меченый Джим принялся травить пиратские байки, он со вкусом рассказывал, сколько раз отчаянная команда «Лихого Скитальца» брала на абордаж торговые суда, твердил о богатой добыче, которую он сам не разбазаривал тупо, как остальные члены команды, а копил и берег, чтобы в старости жениться, осесть где-нибудь у моря и жить безбедно и спокойно. Он вспоминал славные битвы, из которых морские разбойники под предводительством своего бессмертного неуязвимого капитана выходили победителями.

От этих разговоров я только морщился и все больше злился, представляя, сколько невинных людей погибло в кровавом пылу коротких и беспощадных пиратских нападений, сколько жизней и судеб загублено жаждой наживы этих грубых и малообразованных людей, не нужных своей стране даже в качестве пушечного мяса.

Бешеный Джей Ти, казалось, совсем не хмелел. К концу дня он так же ровно держал спину, возвышаясь надо всей разношерстной публикой, так же отвечал на каждый ненавидящий, презрительный или просто озлобленный взгляд своей дикой безумной улыбкой, от которой хотелось зажмуриться и отвернуться, так же громко хохотал над рассказами боцмана, привлекая к себе всеобщее внимание.

— Почему они все смотрят на тебя так, будто хотят сожрать на ужин? — поинтересовался я у Джареда, когда боцман отошел во двор прочистить желудок.
— Я многим здесь перешел дорогу, — усмехнулся капитан и сунул в рот большой шмоток непрожаренного мяса с проступившей на нем вместо соуса кровью. Он демонстративно облизал пальцы, включаясь в битву взглядов с пожилым испанским пиратом, у которого ниже голени торчала палка и не доставало левой кисти. Испанец выругался на неизвестном мне языке и ногтем провел по шее, явственно демонстрируя свои намерения отрубить Бешеному Джей Ти голову.
— Сдается мне, он на что-то намекает, капитан, — заметил я.
— Не, — Джаред одним махом осушил кружку и жестом приказал Перейро повторить. — Просто тявкает. У него конечностей маловато мне намекать.

Меченый Джим вернулся с молодой девушкой в цветастой испанской юбке.

— Это Саманта! — возвестил боцман, сажая девицу к себе на колени, и залез похотливой рукой за тугой лиф. — Она станет мне женой и наследницей всех моих сокровищ!
— Конечно, дорогой! — рассмеялась девушка и поцеловала боцмана в лоб. — Как твое имя, муженек?

Я обернулся к Джареду — сообщить о своих планах собираюсь прогуляться по берегу, найти трактир и снять комнату, чтобы помыться, и обнаружил, что капитана рядом нет. Я нашел его за столом одноногого испанца, и со стороны казалось, что они обсуждают торговую сделку. Впрочем, я бы не удивился, если б так и было.

Я решил не уходить, пока не поговорю с Джаредом, и в следующий час остался предоставлен сам себе. Боцман уединился где-то с Самантой, а капитан, похоже, действительно вел деловые беседы. Я видел его то за одним столом, то за другим, и когда в таверне, в компании с несколькими матросами со «Скитальца», появился квартмейстер, капитан подозвал его взглядом, и они долго шептались в стороне возле бочек с вином.

Матросы из команды Бешеного Джей Ти, уверившись, видимо, в том, что я теперь с ними, подсаживались ко мне, и каждый норовил со мной выпить. Когда Кислый Вилли принялся демонстрировать всей таверне свою спину, которую «волшебной мазью заживил мой добрый друг доктор... как бишь вас, доктор? Экклстон?», я наткнулся на пронзительный, внимательный взгляд капитана. Джаред смотрел на меня через весь проспиртованный задымленный шумящий зал, и его лицо было чернее штормовой тучи.

Я собирался приблизиться к нему, но тут дверь в таверну в очередной раз отворилась, и в зал вошел странный человек: низкого роста — он едва доставал мне до плеча, лет сорока пяти, одетый как европеец, солидно и скромно. Так одевались нотариусы или адвокаты: вычищенные кожаные туфли с пряжками, серый камзол. Но лицом вошедший совсем не смахивал на европейца, скорее, на турка или араба. За его плечом держалась молчаливая свита из семерых крепких смуглых парней.

Остановившись у двери, он безошибочно повернулся прямо к Джареду, и гладко выбритое лицо тронула мимолетная скривленная на сторону улыбка. Он едва заметно кивнул капитану, как старому знакомому, и капитан ответил серьезным кивком.

— Каракурт! — пискнул возле меня Кислый Вилли.
— Кто это? — спросил я его негромко.
— О, это страшный человек, доктор, — зашептал мне на ухо кок. — Он турок, и у него два корабля. Один — французский флагманский военный фрегат, на нем ходит кузен Каракурта, Бронзовый Озбек. Каракурт отбил фрегат в кровавой бойне, где не пощадил ни одного солдата, ни одного матроса. Он повесил их на реях и целый год потом плавал с мачтами, на которых болтались мертвяки! Второй — голландский галиот. Он такой быстрый, что как будто летает, а не ходит по морю.
— Что у него с Бешеным Джей Ти?

Кок горделиво подбоченился и чокнулся со мной тяжелой кружкой:

— Наш капитан — единственный, кому уступает Каракурт! Как-то было дело, столкнулись мы недалеко от Санто-Доминго, в тех морях жирная пасется добыча! Мы, значит, взяли на абордаж одних кабальеро, все трюмы у них были забиты ковровыми шелками, самоцветами, барбарисом, бананами! Так невесть откуда появляется Каракурт и шарашит по нам из пушек, типа — извини-подвинься, мой трофей. Так наш капитан не дрогнул и нам не позволил штаны-то намочить, ха! Он мало того, что отбил наших испанцев, да еще так рассчитал ветер, что быстроходный галиот Каракурта только заду нашему успел воздушный поцелуй послать!

Кислый Вилли вдруг растревожился, заозирался и закончил доверительно:

— Вот с тех пор нажил наш капитан себе смертного врага. Турки-то нашего Бога не почитают, уж не знаю, кому они там на своем языке молятся каждое утро да каждый вечер, но, видать, все им прощает их всевышний.

Кока совсем развезло, и он тяжело склонил голову прямо в лужу пролитого вина. Каракурт со своими крепкими парнями занял самый удобный стол возле бара — сидящая там компания веселых португальцев куда-то быстро смылась. Не обнаружив в зале Джареда, я отправился на поиски, и, когда проходил мимо стола турков, Каракурт оглядел меня, сощурив черный глаз, и мне показалось, будто на мгновение передо мной распахнулась бездна.

Джаред нашелся на небольшом открытом пространстве между скалой и хлевом, пристыкованным к задней стене таверны. Судя по всему, это место служило загоном для скота. Я забрел туда случайно: услышав девичий смех, решил проверить, не прячется ли там боцман со своей Самантой — в этом случае я потащил бы его на поиски капитана, поскольку сердце мое было не на месте. Но вместо боцмана я отыскал Бешеного Джей Ти — в обществе мулатки в неприлично открытом платье, которое спереди почти ничего не скрывало.

Я отпрянул и сбивчиво извинился, увидев, что нарушил уединение капитана, но услышал вослед:

— Погодите, доктор! Розалина уже уходит.

Разъяренная Розалина прошла мимо меня, встряхнув кудрявыми растрепанными волосами и ругаясь себе под нос, как самый пропащий пират.

— Прости. Не знал, что ты не один, — сказал я сухо, делая шаг к Джареду и испытывая тревожную смесь чувств из облегчения и раздражения.
— Я один, как видишь. Я прогнал ее, как видишь.

И тогда я впервые поцеловал мужчину на улице, в месте, где нас могли увидеть Не заботясь о приличиях, не думая о тюрьме, о казни, о Боге. Я стиснул пальцы на его запястьях и вывернул его руки вверх, пригвоздил к крошащейся базальтовой скале, не позволяя вырваться. Рыча, я раздвинул коленом его ноги и вжался бедром между.

Представить не могу, почему он позволил мне это. Наверняка ему ничего не стоило вырваться и вырубить меня кулаком в темя за подобную дерзость. Но он не вырубил. Он отвечал на мои колючие поцелуи длинно и страстно. Сорвав с меня платок, он мгновенно превратив в беспорядок мои волосы грубыми нетерпеливыми пальцами.

В таверне грянул взрыв смеха, и я все же отпустил капитана. Мы стояли друг перед другом, тяжело дыша, и я не могу представить, что он увидел в моих глазах, когда восхищенно присвистнул и протянул ладонь к моему лицу, очерчивая ногтем бровь, скулу, губы.

— Пойдем, — сказал Джаред и, мазнув пальцами по моей шее, бессильно опустил руку вдоль тела. — Я покажу тебе кое-что.

Капитан провел меня к пристани и указал на голландский бриг, что стоял у причала самым последним, с частично поднятыми парусами.

— Капитана этого брига зовут Карл Дюнсте. Он кое-что задолжал мне. Через час, когда моя команда насвинячится до визга, поднимайся на борт. Капитан Дюнсте высадит тебя в Лиссабоне. Там ты без проблем пересядешь на судно до Плимута или Бристоля.

Чайки орали пронзительно и надрывно, красное солнце неумолимо опускалось в зеленую искрящуюся воду, а я мог лишь смотреть на Джареда да моргать, не в силах осознать, что сейчас происходит. Джаред не желал смотреть на меня в ответ. Он уставился на безмятежный горизонт и молчал, предоставляя мне право сказать, как я признателен за его великодушие, как я ненавижу его за свое рабство, как я проклинаю его, как благодарю.

— Почему? — спросил я, не смея шевельнуться, страшась проронить неверное слово или сделать что-нибудь, о чем потом серьезно пожалею.
— Я найду здесь другого врача. Обычного пирата. Он подпишет договор.
— Дело не в договоре! — крикнул я.
— Дело не в договоре, — устало согласился Джаред.

Он потер глаза и добавил, так же избегая смотреть на меня:

— Я видел тебя там, Дженсен. Среди своих мерзавцев, среди трусливых дураков, среди убийц и разбойников. Вы другой, доктор Эклз. Вам здесь не место, и я не хочу... Не хочу, чтобы ты становился мной.

Я рванул его на себя за плечо, разворачивая, заставляя смотреть вперед, заставляя видеть меня.

— Стать тобой? Ты думаешь — это мой путь? Ты решил, что можешь выбирать для других? Ты глупый шальной мальчишка, который вообразил, что он остервенелый пират, что он покорил море и сушу. Покорил Джареда, позволил ему уйти. Считаешь — это благородство? Сохранять жизни невинным — вот это благородство, Бешеный Джей Ти!
— Через полтора месяца ты будешь дома, — раздувая ноздри от ярости, промолвил Джаред, едва сдерживаясь.

Я играл с огнем, я понимал, что сейчас ничего не стоит Бешеному Джей Ти сорваться и прикончить меня в ответ на дерзость и неуважение. Только мне это теперь стало безразлично. Именно тогда, когда в моем сердце поселился наконец мир, я вновь лишался всего. Пусть даже того, чего вовсе не имел.

Я не мог позволить этому случиться. Я никак не мог позволить Джареду прогнать меня.

Но все же позволил.

В одно выверенное движение он вытянул из ножен саблю и приставил лезвие к моему горлу. В глазах капитана плясало пламя, он в исступленной злости кривил рот, в груди клокотал неукротимый яростный рык.

— Ты уйдешь, Дженсен, ты уйдешь сейчас и сядешь на этот проклятый бриг! Или клянусь морским дьяволом — твои кишки останутся на этой пристани, с которой каждую ночь дождь смывает чью-нибудь кровь. Не хочешь благородства, черт тебя раздери, скажу иначе. Ты мешаешь моей судьбе быть тем, кто я есть! Ты мешаешь мне, доктор! С тобой... рядом с тобой... я не могу. Ты уйдешь? Скажи, что ты уйдешь, Дженсен, и я не стану вспарывать твое брюхо.

Очень медленно я кивнул, ощущая свое тело пустым сосудом, из которого испарилась вся жизнь. Джаред с таким облегчением выдохнул и прикрыл веки, что мне стало неловко за себя. Я не должен был вынуждать его быть со мной. В конце концов, в каждом порту каждого города мира его ждала своя Розалина.

— Спасибо, — прошептал Бешеный Джей Ти и сделал шаг назад, опуская саблю.

Я повернулся к нему спиной и пошел в направлении судна капитана Карла Дюнсте.



Заключение

Справа от меня вырастали из воды борта кораблей самых разных стран — я видел германский и английский флаги, шестиполосный голландский по соседству с Веселым Роджером, я даже разглядел французский флагманский фрегат, принадлежащий кузену Каракурта. На капитанском мостике стоял, должно быть, сам капитан, Бронзовый Озбек — устрашающий турок с длинной лохматой бородой, одетый в одни лишь алые атласные шаровары — и очень внимательно провожал меня неприязненным взглядом из-под густых черных бровей. Когда я миновал корабль, то увидел краем глаза, как Бронзовый Озбек прикрепил к поясу две кривые турецкие сабли и поспешно спустился по трапу.

Опьянение накатило только теперь — темной тошнотворной волной, вымывающей из головы все мысли, оставляя одно лишь желание: притулиться спиной к надежной стене, зажмуриться, и чтобы никакой качки. Висок дергало навязчивой тупой болью, и даже выросшие справа от меня стройные мачты голландского брига, что воплощал сейчас собой мое спасение из пиратского плена и возвращение на родину, не принесли желанной радости.

Меня окликнул с борта высокий светловолосый голубоглазый моряк.

— Доктор Эклз? Вы доктор Эклз? Я Карл Дюнсте, мы ждем вас на борту.

Он приветливо махал мне и широко улыбался. «Налей мне рому, мой печальный Роджер, и улыбайся, сколько хватит силы...» Мотив ныл и ныл в виске влажно, беспокойно. Чесался под кожей.

— Приятно познакомиться, капитан Дюнсте! — я кивнул ему в ответ.

«...И улыбайся, сколько хватит силы...»

И тут я понял, что должен делать.

Отступая спиной от брига, я спросил:

— Когда вы отчаливаете?
— Минут через тридцать, доктор!
— Я... Я не... Не ждите меня. Прошу прощения. Не ждите меня, капитан Дюнсте.

Я развернулся и что было сил помчался обратно вдоль пристани к таверне «У Маринью». В ушах свистел ветер, чайки сходили с ума, подгоняя своими отчаянными криками, ни одной внятной мысли так и не появилось — я только видел перед внутренним взором полный ненависти взгляд Бронзового Озбека, темный омут глаз Каракурта и ослепительный солнечный блик, что играл на остро отточенном лезвии турецкой сабли.

Должно быть, меня вело чутье. Не раздумывая и ни на секунду не останавливаясь, не ощущая больше в своем теле действия рома черного Перейро, я добрался до таверны и сразу рванул за угол, где недавно капитан Бешеный Джей Ти собирался развлечься с портовой девкой.

В узком грязном проходе я споткнулся о мертвое тело одного из людей Каракурта — парня рассекло саблей от плеча до самого желудка. Следующий труп лежал чуть поодаль, с головой, развороченной мушкетным выстрелом.

Я подхватил кривую саблю мертвеца, вытащил из-за пояса мушкет и заглянул за угол хлева, держась в тени. Джаред был здесь, у скалы, прямо в том месте, где я скрутил его своими ревнивыми жесткими поцелуями. Он сиял радостной улыбкой от уха до уха, держа саблю на изготовку. В стороне валялись его пистолет и разряженный мушкет. На Джареда, угрожая ему длинным массивным сабельным клинком, наступал Бронзовый Озбек. Он молчал и только по-волчьи скалил непотребно белые зубы.

Пятеро оставшихся в живых людей Каракурта окружили Джареда, преграждая ему все выходы из каменной ловушки. Всеобщее мертвое молчание пугало больше, чем острое оружие из крепчайшей дамасской стали.

Я лихорадочно огляделся и увидел в стороне, возле хлева, сваленные грудой бочки. Забираясь по ним на крышу, я услышал стальной звон клинков. Сверху мне открылся вид боя: четко, хладнокровно и безжалостно атаковал Бронзовый Озбек, кольцо врагов сужалось вокруг Джареда. Даже если бы тому удалось одолеть турецкого капитана, остальные не позволили бы уйти — закололи в тот же миг, как сабля Джареда вошла бы в тело Озбека.

Я поднял мушкет и крепко сжал зубы. У меня имелся лишь один шанс: я не успел бы перезарядить оружие для второй попытки. Я не имел права промазать или задеть Джареда. Он дрался, как дьявол, он был скор и силен, он постоянно двигался, обманывал турка, перетекал из одной позы в другую, искры сыпались от ударов клинков. Но все же Озбек наступал, теснил Джареда к скале. Я видел испарину на лбу моего капитана, видел, как все более напряженной и злой становится его улыбка. И когда он сделал очередной шаг назад и заметил меня, когда его брови удивленно взлетели вверх, я что было мочи крикнул: «Вправо!» — и выстрелил.

Бронзовый Озбек рухнул вперед с дырой в спине, широко раскинув руки. Я спрыгнул на ближайшего ко мне пирата, ударив его в полете прикладом по голове, перекатился по земле, вскочил на ноги, отшвыривая бесполезный мушкет, и рывком достал саблю, удерживая непривычное оружие обеими руками.

Рядом раздался полный ярости и боли рык турецкого пирата, звон стали, и я почувствовал спиной спину Джареда — четверо оставшихся мерзавцев ринулись на нас одновременно.

— Рад видеть вас, доктор Эклз! — услышал я Джареда, делая выпад и отбивая неистовую атаку.
— Я не мог уйти, капитан, — ответил я, пригибаясь и давая возможность Джареду полоснуть лезвием по горлу моего противника. — Ваша чертова песня застряла в голове, как щепка в пальце. Что там за слова дальше?

Мы поменялись местами, как в танце, и я возвратил капитану долг, заколов в грудь его партнера по сабельному фехтованию.

— Вы вернулись узнать слова пиратской песни, доктор? — поинтересовался Джаред прерывисто, наступая серией азартных ударов на третьего противника.
— Для начала, — ответил я и встретил своей саблей живот особенно рьяного мерзавца.
— Позже, доктор, — весело ответил Джаред. — Как видите, сейчас я немного занят.

Вдвоем мы прижали к скале последнего турка, который, впрочем, не собирался сдаваться без боя.

— Ничего, капитан, — ответил я, потому что невежливо было бы промолчать. — Я подожду.


***
Мое имя — Дженсен Росс Эклз, и как бы ни сложилась в дальнейшем моя судьба, сейчас я совершенно счастлив. Вот уже год, как к преступлениям против человеческой нравственности и божественной морали, в которых я не был виновен, поскольку не выбирал своей сущности, прибавились законные злодеяния: ни один суд ни одной цивилизованной страны не поверит, что все это время я плавал пленником на пиратской бригантине «Лихой Скиталец», а значит — болтаться мне на виселице вместе с боцманом Меченым Джимом и капитаном Бешеным Джей Ти, если, конечно, военный флот Ее Величества отыщет нас и сможет взять в плен. Впрочем, хороший адвокат сумеет доказать присяжным, что моей подписи не стоит на разбойничьем договоре веселой команды «Лихого Скитальца».

Бешеный Джей Ти иногда в раздражении называет меня своей совестью и обещает отдать на корм акулам. Но я-то знаю: морская пучина не стала гробницей для мечтателя Джареда Падалеки. Значит — мой капитан только в постели может вымещать на мне свою злость, превращать ее в возбуждение каждую ночь за закрытыми дверями своей каюты, прикрываясь перед командой нашими регулярными шахматными партиями.

Каракурт не простил мне убийства своего кузена, и где-то в океанских просторах ходит под черным парусом кровный враг — мой и Бешеного Джей Ти. Раньше подобное положение вещей волновало бы меня не на шутку, но Джаред, видимо, заразил меня своим безумием, своей верой в беспокойное море и в собственную неуязвимость.

Иногда, слизывая с моего живота свое семя, он так крепко стискивает мои пальцы, что становится страшно и горячо, будто меня целиком опустили в кипящую смолу. Тогда я повторяю его имя, пока он расслабленно не обмякнет возле меня: Джаред Тристан Падалеки, превосходный капитан и почетный мореплаватель — мальчишка-мечтатель, неустрашимый яростный пират, выбравший своим призванием раз за разом обманывать слепую смерть.


 
© since 2007, Crossroad Blues,
All rights reserved.